Два года назад — Марлин поставила ботинок на скамью, прежде чем перемахнуть, усевшись рядом с Сириусом. Последний ее курс — предпоследний его. Ботинки — выглядели новым, но по факту — обмененные у одной из знакомых. Марлин тогда активно жестикулировала, настойчиво попросив Сириуса — сходить с ней на концерт. Сейчас — она связалась с ним обычным способом, также активно жестикулируя, и упоминая в одном предложении Basczax, Nashville Rooms и послезавтра. Она посмотрела прямо, прежде чем спросить и получить ответ. [читать дальше]

KICKS & GIGGLES crossover

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



neoni

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

никто здесь дышать не хочет
а раз хочет — давно далече

https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/983142.jpg https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/334080.jpg https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/253974.jpg https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/747035.jpg https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/190530.jpg
eril :: aurora

оказывается, здесь столько мусора — сладковатый запах захлопнувшихся мышеловок, и ты ходишь на цыпочках босиком — но это ничего не меняет.

[nick]Aurora Rimbauer[/nick][status]воскресенье прощёное[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/998046.jpg[/icon][sign]
[/sign][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]аврора римбауэр[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=26">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

в прошлой жизни я была жрицей — когда билась в жару малярии; и это будто живые слова мёртвым грузом хранить во рту.

+4

2

Когда пропадает Инери, первое, что вспоминает Аврора: двор под их ногами, залитый осенним солнцем. С высоты её просторной квартиры почти на самом верху Тель-Андарии, люди внизу мелкие, как нервно переползающие по соцветиям болиголова букашки. Она следит, чтобы Инери перебирала крупные белые цветы аккуратно: если те расползутся слишком быстро, их легко будет смять в руках, и тогда у них ничего не выйдет. Солнце падает на лицо подруги мягко и игриво, вслед за открывающимся ртом, Аврора вздыхает, слушая. Инери говорит: он меня изнасиловал, вздрагивает нижняя губа, солнце безмятежно светит и дальше, так, будто не хочет вскрыться в ужасе от услышанного. Аврора удерживается чтобы не сказать я предупреждала тебя потому что такого не говорят друзьям. Болиголов блестит крохотными белыми пятнами, по столу кружевом раскладывается узор из причудливой тени: если присмотреться, видно каждый листик и каждую тычинку, трепетно обнажённую в женских руках.

— Смерть от болиголова, — проговаривает Аврора, опираясь на поручни и глядя вниз, — может быть медленной и спокойной, а может — мучительной. Удушье, конвульсии, холод, неспешно и ласково добирающийся до сердца. Почти как губы глотнувшей ледяного апероля любовницы.
Она поворачивается к Инери когда договаривает. Представляет, как это было, видит отражение в её тёмных глазах, ловит пару мысленных образов, чувствует, что ей стыдно — от этого только сильнее злится. Им всегда стыдно — дрожащим, ростом едва метр шестьдесят, никогда не обижавшим ни домашнего животного, ни ребёнка, девочкам и женщинам, совсем ещё юным и уже взрослым и умудрённым опытом, стыд отравляет всё их существование, он забивается по углам, заставляет повторять мысленно и вслух «что я сделала не так, мне не стоило, наверное, наряжаться, ну зачем я пошла вечером, должна ведь была понимать»; Аврора морщится, отворачиваясь. Надо подойти, обнять, пригладить волосы и пообещать, что всё будет в порядке — но на самом деле уже не будет. Этот голос останется с Инери навсегда, тише или громче, мягче или жёстче, она не заметит, как он сделается её частью — голос отца из Авроры не может вытравить даже Да'равис, заменивший ей целый мир.

— Я убью его, — спокойно произносит она, отлепляясь от поручней только когда Инери начинает тревожиться, когда сминает сразу пять или шесть соцветий, когда соскальзывает со стола худая рука, «не надо, не надо» повторяет она, «он опасен, ты пострадаешь» и Аврора фыркает, прижимая, наконец, её голову к своему тёплому животу, укрытому под тканью тоненькой блузки. Она может убить кого угодно — худшее, что светит, это выговор от Да'рависа, он закончится у него же на столе, а уже через пятнадцать минут он обнимет её, она посмеётся над новой словесной конструкцией. Или тем, как от понимания ускользнёт шутка.
Аврора гладит волосы Инери, длинные, светлые локоны, под морровиндским солнцем превратившиеся в выцветшую, пушистую пряжу, будто она постоянно носит смешную шапку вокруг головы, обрамляющее её лицо облако.
— Ты сама как болиголов, — улыбается Аврора, целуя в макушку, а потом ещё раз, в лоб, — дочитай книгу. Всё будет в порядке.
Инери всхлипывает, кивает, и на секунду становится оглушительно больно, приходится стерпеть это, проглотить, как терпишь в детстве замазанную исцеляющим коленку, всё щиплет, а потом болезненно скатываются корочки. В пять это очень больно.
— «Однажды он бросил взгляд на свой запущенный сад», — по памяти цитирует ей Аврора, — «болиголов и крапива — вот и всё, что там было». Дочитай.

Теперь она находит эту книгу у неё на кровати, всю в закладках. Зефир тычется по комнатам бледным, беспокойным призраком, зарывается носом в кресло, Аврора помнит, как Инери сидела в нём по вечерам с глянцевым журналом, прикидывая, на что из новой коллекции хватит денег. Может хотя бы на сумку? Или на босоножки к лету? Сейчас садится туда сама, сдвигая собаку, и Зефир жалобно скулит, в такт её мыслям — Инери пропала, пропала, она больше не ходит по комнатам, не смеётся, не разговаривает, на кровати рядом с книгой валяется скомканное платье, домашние штаны для йоги, прокладки. Телефон мигает сообщением, и Аврора улыбается почти против воли — «давай я сбегу», пишет ей Даламар, «сбегу, Да'равис даже не заметит, он слушает все доклады куда внимательнее чем следит за моим поведением». Желание его увидеть борется в ней со здравым рассудком, она отвечает «не вздумай, я разберусь»: маленькой Авроре всегда страшно когда что-то случается, хочется прильнуть к кому-то сильному и большому, попросить решить проблему, для этого она находит Да'рависа, и друзей, но детство всё равно давно заканчивается, и Аврора обещает, что справится сама. Это она знала Инери, она давала ей почитать книги, она заплетала ей сложные, тройные косы.
В ванной комнате тоскливо мерцает лампочка, которую так и не заменили, качается, как в каком-то хорроре, и Аврора выходит в коридоры башни вместе с Зефиром, поджав губы и не обронив ни слезы. Телефон в сумке мигает ещё несколько раз, но больше в этот день на сообщения она не отвечает.

В Морнхолде оказывается холодно. Последний раз зимой она бывает тут несколько лет назад, и тогда выпадает столько снега, что всё вокруг похоже на сказку — работать не получается. Аврора, кутаясь в громадные дутые куртки, часами бродит по праздничным ярмаркам, пьёт ужасно сваренный глинтвейн, покупает подарки, блестящую мишуру и дорогущие, хрустальные украшения, не может наглядеться на выпавший снег, будто оказывается дома, в Гленумбре, где они играли в снежки и делали снежных ангелов, возвращаясь с красными носами, всё потом болело, они с Петрой кашляли, давились соплями, и засыпали под елью Новой Жизни задолго до полуночи.

В этот раз снега мало, он едва припорашивает окрестности, наверное стремится спрятать от глаз прохожих брошенный на околицах мусор, дотлевающие сигаретные бычки, скомканные буклеты, предлагающие незабываемый вечер в компании экзотической красавицы. Она поджимает губы, пальто совсем не греет, Аврора следит за тем, как переступают через газетные вырезки и банановую кожуру её ноги в высоких сапогах, брезгливо осматривается. Такси останавливается достаточно далеко, и ещё минут десять Аврора, ориентируясь по навигатору, проходит пешком. Губы успевают покраснеть, а руки становятся на полтона белее, и она уже начинает медленно коченеть, когда хватается, наконец, за нужную дверь, забираясь в душное тепло закусочной. Та почти пуста, и не составляет труда нащупать глазами необходимую ей фигуру, широкую спину и сложенные, кажется, на столе руки. Аврора слушает как выстукивают ритм шагов её каблуки, время словно замирает пока она добирается, опускаясь на облезлый диванчик.
Тот противно скрипит.

— Эрил? — уточняет она.
Первое, что видит — угольки во взгляде напротив.
Второе — громадный шрам на подбородке.
— Меня зовут Аврора.
Она ослабляет на пальто пояс, расстёгивает пуговицы и выдыхает. Скоро отогреются щёки, перестанут мелко трястись пальцы. Кофе здесь, пожалуй, пробовать Аврора не рискнёт.
— Это я вам звонила.

[nick]Aurora Rimbauer[/nick][status]воскресенье прощёное[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/998046.jpg[/icon][sign]
[/sign][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]аврора римбауэр[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=26">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

в прошлой жизни я была жрицей — когда билась в жару малярии; и это будто живые слова мёртвым грузом хранить во рту.

+3

3

Эрил ставит локти на стол и зевает, лениво разглядывая немногочисленных посетителей: кто-то заканчивает завтракать и, забирая давно переставший бодрить вонючий кофе в бумажном стаканчике, уже добирается до работы, другие ещё не пришли на обед, потому что до дешёвого бизнес-ланча есть пара часов — кафе теряется, унылое и ненужное, на посеревших окраинах Морнхолда, вытягивающего все краски в другие, более благополучные районы. Постоянно лижущаяся парочка и несколько случайных, одиноких посетителей, тщательно, монотонно пережёвывающих резиновую яичницу и тупо глядящих кто в стол, кто в тарелку, кто в выжигающий глаза выкрученной на максимум яркостью экран телефона — пепельно-синие лица данмеров вызывают у него брезгливое отвращение. Когда Эрил замечает их, занятых своими скучными жизнями, то не понимает, чем именно они отличаются от прозябающих в подвалах и клетках схваченных им людей с потускневшими взглядами.

До войны прохожие кажутся интересными — в бесконечном мерском потоке, яркие цвета причёсок и модной одежды причудливо сочетаются с приглушёнными тонами традиционных татуировок, костюмов и мантий, классическими пиджаками и брюками, полицейской и военной формой, одеяниями священников Трибунала с застывшими лицами и злобными гримасами на шлемах Ординаторов. После — уже не кажутся.
В одинаковости окружающих его сослуживцев оказывается больше личного, чем в отчаянно кричащих попытках выдавить из себя хоть капельку индивидуальности и мрачной дани предкам и культуре: отец приучает быть внимательным с детства, но этого и не требуется чтобы обнаружить у каждого свою, непохожую ни на какую другую походку, характерную осанку или утомлённую позу на построении, манеру держать голову или оружие, носить одинаковую форму, знаки различия так же, как все, и отличаться — неуловимо, но безошибочно. Эти детали напоминают Эрилу дорожки следов на траве и грязи, снегу и песке, отпечатки тяжёлых гусениц и колёс, отверстия от разнокалиберных пуль и дымящиеся воронки от разномиллиметровых снарядов, распластанные тела погибших сразу, не успевших ничего сделать, по-разному раненных: коротко и смертельно, или долго истекающих кровью, каких ещё можно было спасти, если бы кто-то оказался рядом. Их лица останавливаются, сероватые оттенки данмерской кожи тускнеют, заползает молочная, туманная поволока в глаза — клубится, наползая на спрятанные под мутной, пересохшей роговицей белки, зрачки и радужки.
За его собственными прячется пустота — Эрил улавливает её в зеркале когда умывается. Думает, что всё стоящее (или, в принципе, вообще нахуй всё) вытекло из разорванного подбородка.

В голове расцарапанной пластинкой крутятся мысли о том, как прямо сейчас, за тяжёлой деревянной дверью, голодными собаками покусывает пальцы прохожих лёгкий морозец, и как к вечеру, превращаясь в хлябкое, чавкающее дерьмо едва коснётся земли, выпадет снег — об этом равнодушно вещает диктор в потрескивающей сухими помехами телевизора метеосводке. Он отвлекается от равнодушного голоса, когда потянувшаяся с улицы в распахнувшуюся дверь свежая прохлада неожиданно принимает облик Теи: её призрак, живой и невредимый, замирает не на дне сырой, похожей на окоп или разрытый подвал, ямы, а в затерявшемся в столице кафе — запинается, словно наткнувшись на невидимую живым стену и медленно, грациозно подплывает к нему, находит его взглядом. Или по запаху?
Тея, переставшая, наконец, плакать, ненадолго затихает, лишь изредка по-детски шмыгая носом: её дрожащий голос и влажное, прерывистое дыхание успокаиваются — знает, что он перестаёт делать больно после секса. Больше не бьёт, не кусает, не расцарапывает ногтями сухую, похожую на бумагу, бледную кожу до самого мяса.

Она кладёт голову ему на грудь — наверное, слушает, есть ли там сердце.
— Ты пахнешь… смертью, — негромко произносит она и Эрил чувствует, как вздрагивает под его ладонью невесомое тельце.

— После твоих истерик слишком много соплей, — морщится он. — Может, так пахнут они?

Нужно выпиздить её из своей комнаты, но не хочется шевелиться.

Тогда Эрил ещё не знает, чем именно пахнет смерть: отец не рассказывает, а он всё время избегает с ней встречи. Только потом узнаёт — смерть пахнет для каждого по-своему: кому-то дымным порохом от артиллерийских снарядов, кому-то утренним туманом и холодной, забирающейся в берцы росой, кому-то сырой, жирной, мягкой землёй на осушенном рисовом поле.

Он зло смаргивает тлеющее в груди горячим свинцом воспоминание, которое приближается к нему так плавно, словно это происходит во сне — обходит пару столиков и занимающий половину прохода колченогий деревянный стул. Раздражение возвращает в мир звуки и краски, вырывает из липких ладоней прижавшейся к нему Теи цокотом длинных чужих каблуков, напоминающих мерный, ритмичный стук метронома. Эрил мысленно отсчитывает короткий ход между ними — видит, как пара посетителей морщится, замечая бретонку, и усмехается, представляя, что у них в голове. Даже данмеры недостаточно хороши для других данмеров — всегда найдётся какой-то изъян. Червивый и отвратительный, похожий на ворочающихся в гниющей ране опарышей, всплывающий вздутым трупом к поверхности, если придать огласке. Н’вахи, обеспечивающие народное благосостояние гордых, пока на карте не нарисуется достаточное количество дрейков или септимов, тёмных эльфов, вообще не стоят упоминания.
Эрил думает, что данмерские рабы ценятся меньше всего не потому, что их с хозяевами объединяют раса и кровь — просто это показывает остальным, что даже в таком качестве они жалкие, слабые и бесполезные.

Подходящую бретонку, хотя бы, можно дорого и быстро продать: имеющие значение детали он отмечает почти машинально. Чистую и белую кожу; ухоженные руки и пальцы; правильные черты лица и тонкую шею; хороший макияж и одежду, подчёркивающие красоту. Из неё бы получился отличный аксессуар — мужчины и некоторые женщины, которых он знает, такое любят. И даже не страшно, если она не умеет сосать — к этому быстро приучают.

Он прищуривается и останавливается на зелёных глазах — ещё один плюс к ценнику, — отмечая для себя недешёвые украшения. Те, у кого есть деньги, не любят пустые встречи — а значит стоит поторговаться.

Эрил понимает, что это звонившая ему девушка ещё до того, как она открывает рот: такие люди не заходят в подобные заведения случайно — он чуть усмехается, представляя брезгливое выражение, если предложить ей заказать что-нибудь. Не боится, что с ним может что-то случиться, что это ловушка, что он может кому-то понадобиться — трупы не отдают долги, и Аранея знает это лучше других. Скорее она бы пришла к Эриси — вдоль позвоночника пробегает неприятный, тревожный холодок, когда Эрил представляет большие, внимательные, лихорадочно поблёскивающие глаза, тихий, шелестящий голос и поглаживающую Облачко тонкую руку. Он старается не обращать внимания на вонзившуюся в неё острым жалом капельницу, хотя почти чувствует этот острый металлический холод под собственной кожей — но потом Эриси слабо ему улыбается и внутренности выворачиваются наизнанку. Эрил, дрожащими губами, улыбается ей в ответ.

Он лениво кивает когда она спрашивает его имя и представляется сама — чувствует приятное возбуждение, глядя на расслабленный пояс и расстёгнутые пуговицы пальто, из-под которых виднеется жёсткий, расшитый узорами корсет. Аврора не похожа на Тею — разве что так же быстро бы стёрлась её красота. Бордели, работа, боль и страх изнашивают бретонок быстрее, чем остальных. Капли мерской крови похожи на размешанные в воде для цветов кристаллики марганцовки — не позволяют им увядать слишком быстро только если не отрывать лепестки и не переламывать стебли.
Мысль о том, как на её белом теле алеют порезы и расползаются чёрно-лиловые синяки, высыхает во рту — Эрилу приходится сделать глоток дешёвого флина чтобы ответить.

— Я догадался. Было бы странно, если бы ты оказалась здесь, — он усмехается, кивая в сторону убогой обстановки и продолжает, — абсолютно случайно.
Аврора выглядит так, словно питается манной небесной, воздухом и модной молекулярной хуйнёй. Эрил ставит стакан обратно на стол и со вздохом отодвигает его двумя пальцами — то, что пахнет, выглядит и ощущается на вкус как дерьмо, почти закономерно оказывается дерьмом, но он не особенно этому удивляется.

— Мне больше интересно, зачем, — Эрил хмыкает. — Сейчас нет никого на продажу, а экспертная комиссия из меня так себе.

Он пожимает плечами и откидывается на спинку стула, стараясь не разглядывать Аврору слишком сильно и сосредотачиваясь на глазах. Если нашла его номер, если захотела встретиться, то точно знает кто он и зачем его сюда позвала.

— А ты не слишком похожа на тех, кто их покупает, — задумчиво добавляет он.

Эрил никогда не ведёт дела с теми, кого видит впервые. Впрочем, как и с теми, кого видит дважды, трижды, четырежды и сколько угодно ёбаных раз — его круг контактов ограничивается двумя поставщиками через которых можно делать всё остальное.
До тех пор, пока не заболевает Эриси.

— Так о чём ты хотела поговорить, Аврора? — он вздыхает и ставит локти на стол, надеясь, что тащился с юга Дешаана не только чтобы насладиться соблазнительным декольте и холёной кожей.

[nick]Eril Dres[/nick][status]«здесь копать»[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/195949.jpg[/icon][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]эрил дрес[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=10">не мной</a> оболочка.[/lz]

Отредактировано Eredin Breacc Glas (2023-10-03 02:34:22)

Подпись автора

Scrape the lacquer
Can't you see it's all tarnished?

+3

4

Инери в такие места не ходит — Аврора ей запрещает, привычно поджав губы, а потом уже не запрещает, а просит (в дружбе запреты не работают): не ходи одна, вне телваннийских островов небезопасно, там, где рассыпаются высокие и не слишком грибные башни ещё можно помочь, там Аврору знают, никто не тронет, проводят до дома, напоят чаем, всё будет хорошо. Она думает, у Авроры паранойя: в маленьком городке, откуда в Садрит-Мору приезжает Инери, было безопасно всегда, каждый, живущий на улице, знал соседа и семью соседа, шёпотом пересказывал супруге сплетни, ложась в мягкую кровать перед сном, чьи дети уже пошли в школу, у чьих обнаружился магический дар и их ждёт теперь большое и светлое будущее, кто завёл собаку, а кто гуара, какую погоду обещают близящейся весной. У Авроры весна, размышляет она с усмешкой, ассоциируется с расцветающими абрусами, их бледно-розовыми цветочными кистями и крохотными красными семенами, на Хаммерфелле из них делают чётки, в Эльсвейре используют на взвешивающих золото весах, в тех далёких от цивилизации местах, куда ещё не добрались ни прогресс, ни механизация. Там яда не боятся, а здесь, и в Гленумбре, семена абруса вымачивают в воде и вдыхают с парами, токсины всасываются через кожу (через человеческую быстрее чем через данмерскую), страдают потом от галлюцинаций и крапивницы, трогают языком волдырный узор из язв во рту.

Аврора приходит в это кафе вместо Инери, отвыкает бояться ещё в первый год в Садрит-Море, когда никого не знала, не была Голосом, и Да'равис чаще смотрел не прямо на неё, а немного сквозь — она заставляет себя привыкнуть и перестроиться, дом не находит её сам, приходится приложить усилия, научить себя не бояться, а Да'рависа любить; Аврора почти сразу понимает, что жить здесь будет ещё очень долго, и жить она хочет хорошо. Год за годом становится лучше — но так получается не у всех. Инери слоняется коридорами, испуганно вжимается в стены худами лопатками, плохо контролирует волнение, зато чудесно разбирается в каталитическом гидрировании, из одного вещества умеет делать другое. Авроре для этого нужно два дня простоять за колбами, а Инери прикрывает медь рукой и спустя пару мгновений там образуется золото.

На рабов с магическими способностями надевают шипастые ошейники, чтобы колдовать часто нужны обе руки и свободный рот, не заткнутый кляпом — Аврора смотрит на Эрила и делает глубокий вдох, он мог бы быть одним из тех, кто распределяет товар среди покупателей, и под ложечкой у неё от этой мысли противно посасывает, так, будто вглядываешься в бурлящий поток воды с хлипкого моста над пропастью. Такие, как Эрил, забрали у неё подругу, как до этого забрали сотни других — мысль о том, чтобы иметь в этом мире детей, кажется пугающей и противоестественной. Магистры Телванни растят своих отпрысков на секретных квартирах или не выпуская из башен, те слоняются из угла в угол, листают видео с чужими путешествиями в тик-ток — кто-то пьёт на пляже коктейль, кто-то сидит в протекающем подвале, и одной свободной ногой отбивается от голодных, заинтересованных крыс.
У Авроры гудит в висках — она стягивает пальто окончательно, вдыхает снова, собирая в кучу беспокойные мысли.

— Я хочу чтобы вы помогли мне найти подругу.

Она цедит фразу, игнорируя его переход на «ты»; странный шрам, думает Аврора, когда происхождение не выходит идентифицировать. Фото Эрила не удаётся нагуглить, а досье она не запрашивает, опасаясь привлечь внимание — по Садрит-Море гуляет так же спокойно, как и всегда, комнаты Инери запирают на ключ, но рядом с ними никто не сотрясается в рыданиях. Аврора не звонит её матери, однажды приглашавшей их в гости, но хорошо помнит тёплый, женский голос, и глупую застольную песню, которую Инери постоянно начинает напевать, если отвлекается. Что-то о счастье и благополучии — данмерское, оно воняет застоявшимися в сливных бочках помоями, грязными тряпками: ими изувеченные люди, каджиты и аргониане без личностей протирают свои тела после тяжёлого рабочего дня. Мама Инери смотрит на Аврору точно такими же глазами, как были у дочери, с точно тем же цветом волос — Аврора оказывается посреди поля из болиголова, и надеется, что смерть окажется быстрой. Хоть и заслуживает медленной — за всё, что сделала.

— Она пропала из Садрит-Моры два дня назад. Ушла с поручением на местный рынок и не вернулась — вечером. Её видели выходящей из башни, но до самого рынка она не добралась. Там ещё и электричество пропадало из-за погоды.

К ним подходит официантка, и Аврора брезгливо отмахивается — та понимает с первого раза, Да'равису бы понравилось. На дне сумки болтается папка с принесёнными документами, и доставая их, выкладывая на стол, она обращает внимание, как снова мигает телефон — еще не читает, но дышать становится легче ровно на грамм. Тяжёлый взгляд Эрила отдаёт тупым безразличием, и она едва не кривится, представляя, как нечто подобное будет искать Инери, рыться в её мыслях и истории перемещений, чудом оказавшись по другую сторону. Он выглядит опасно, как все данмеры с этой фамилией — гиперболизировано, будто только сбежал из не слишком дорогого боевика. Аврора на боевики в кино не ходит, и сейчас кажется, что тёмные радужки выбираются из его глазниц, гирями опускаются ей на плечи. В совете умели смотреть точно так же — она расправляет их, думая, что забавно вышло с выбором одежды, обнажённые плечи могут казаться уязвимыми тем, кто в людях не разбирается. Ей обещали, что Эрил не из таких.

— Я хочу знать что произошло. Кто это сделал, кто ему помог, кто заправил ему машину и кто отмыл от её нервной рвоты салон — или багажник — после, — она двигает документы к Эрилу по столу, следит, как на запястье болтается тонкий золотой браслет, а потом поднимает взгляд к лицу напротив. — Имена их жён и детей, адреса, всё, что удастся достать. Меня волнует каждая фамилия которая будет там фигурировать. Я хочу чтобы вы не только нашли её и вернули, но и объяснили мне, как это вышло.
Она пожимает плечами.
— Ну, или я выслушаю объяснения тех, кого вы привяжете к стулу.

Наверное, это будет дорого. Аврора представляет, сколько он с неё сдерёт — мимоходом, как что-то отвлечённое. Потом она представляет как болит голова, как пухнут раздувшиеся мысли у тех, кому она пришлёт в подарок идеально-красивый букет с потрясающе-большими цветами альстонии. Как прорастёт через их ещё живые тела токсичный мицелий. Как змеёй внутри окажется пушистый, невинный, трепетный болиголов.

— Если не удастся найти её живой, — она приучает себя говорить страшные вещи спокойно, я тебя предупреждала, «он меня изнасиловал», нет, мне не больно, это просто красная вода, а не кровь, — то я хочу увидеть и похоронить тело.
Веки подрагивают, и она несколько раз быстро моргает.
Нет, мне не больно.

[nick]Aurora Rimbauer[/nick][status]воскресенье прощёное[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/998046.jpg[/icon][sign]
[/sign][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]аврора римбауэр[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=26">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

в прошлой жизни я была жрицей — когда билась в жару малярии; и это будто живые слова мёртвым грузом хранить во рту.

+3

5

— Что с ней?

Он спрашивает об этом просто и равнодушно, словно ему совсем не нужны деньги — но в этом и фокус, когда ты хочешь больше, чем тебе планируют предложить. Аврора…
Эрил запинается и несколько мгновений катает имя под языком, пробуя на вкус. Странное.
Аврора кажется проницательной. Слишком проницательной для своих юных лет — он привычно находит сухую цифру под лёгким слоем косметики: явные, чёткие черты, мимических морщин ещё нет, молодая, здоровая кожа.

Обычно в таком случае не слишком много вариантов — Эрил не верит в умных детей. Значит, либо у неё прекрасные родители, не рассказывающие ребёнку сказок, либо работа заставляет смотреть на то, на что остальные привыкают не обращать внимания. Либо дерьмо случается с ней персонально, адресно — он не задумываясь ставит на последнее, потому что в прекрасных родителей верит ещё меньше, чем в умных детей и сказки — стоит поблагодарить за это отца, оставившего после долгожданной смерти неплохое наследство. Эрил едва не усмехается, снова отмечая, что даже в голове никогда не зовёт старого больного ублюдка «папой», предпочитая «отец» — Аврора бы вряд ли смешок оценила.

Он спрашивает об этом равнодушно, проглатывает фразу о том, что у него достаточно знакомых, которые предложат ей любую подружку, какую бы Аврора не захотела — с умелым и ласковым или длинным и острым языком, высокую или маленькую, худую или полную, бретонку или орсимерку, на час или пока смерть не разлучит вас. И вне зависимости от конфигурации, стоить это будет гораздо дешевле, чем найти пропавшую — и не в пример легче.

Эрил потирает переносицу, задумчиво глядя в стакан. Его не предупреждают о звонке, хотя давать чужой номер без оговоренного согласия в их бизнесе считается дурным тоном — за такое легко можно остаться без пальцев, языка или жизни. Те, кто похищают людей и меров, обычно не любят, чтобы их находили, и щепетильно относятся к личному пространству. Мысль о том, что подруга Авроры могла выйти за хлебом и сбежать сама, исчезает почти сразу — она бы об этом знала. Эрил понятия не имеет, кто она, но легко читает это в зелёных глазах, укрепляясь во мнении.

Информацию всё равно придётся собирать самостоятельно, а её слова тщательно проверять, но это будет потом, если Эрил вообще полезет в это дело. Он несколько мгновений наслаждается иллюзией, что может отказаться заниматься сентиментальной хернёй с пропажами подруг, встать из-за стола, оставить несколько мелких монет симпатичной официантке, которую Аврора отгоняет небрежным движением, и просто уйти. Приятную, освежающую сырым могильным холодом сладость этой идеи немного омрачает следующая за этим смерть собственной лучшей подруги и нарисованная воображением картина визита в его аккуратную, строгую квартиру Аранеи. Эрил достаточно живо представляет, как она позвонит в дверь, сделает пару шагов внутрь, поморщится, окидывая взглядом жилище, и посмотрит на него своими хитрыми лисьими глазами с нарисованными блестящей подводкой стрелками — он знает её слишком давно чтобы позвоночник перекручивало мёрзлым ужасом от одного взгляда, но слишком хорошо, чтобы обманываться её блядской улыбкой и ясно представлять себе, чем могут кончиться долги и куда будут бить.

Эрил приподнимает бровь, когда Аврора переходит от деталей к списку требований, но дослушивает до конца — и вместо «не дохуя ли ты хочешь» спрашивает другое:

— Давай… начнём по порядку? С того, чтобы просто её найти — что уже само по себе будет нетривиальной задачей, — он выговаривает это спокойно и ровно, — и будет стоить неплохих денег: люди пропадают в Морровинде часто и занимаются этим очень и очень давно.

Будто бы им нравилось пропадать и это был их сознательный выбор.

— И ещё чаще их объединяет другой интересный момент: их редко находят, а ещё реже — находят здесь, — он пожимает плечами, стараясь не подарить Авроре надежду.

Если бы у Эрила была необъяснимая интуиция, то она подсказала бы ему, что он лезет в какое-то дерьмо — но необъяснимой интуиции у него нет. Есть мелкие детали, которые ты отмечаешь подсознательно, автоматически, прокручиваешь через собственный опыт, даже не зная об этом — и сейчас эти прокрученные детали складываются в несколько простых слов «какая-то хуйня». Об этом отчаянно кричит вообще всё, что он видит: Аврора даже не пытается прицениться, не спрашивает, сколько это будет стоить, глотает слова о теле и похоронах так, словно это скрибовое желе с острыми осколками хитинового панциря — они раздирают мягкое горло своими неровными краями, но обратно их уже не вернуть; встреча оказывается быстрой и она будит его звонком среди ночи; в деле замешаны ебучие Телванни — никто больше не называет свои сраные дома «башнями», кроме этих уёбков и их персонала. Всё складывается так, что отказаться и попытать удачи в другом месте — единственный разумный вариант. И будь Эрил кем-то другим, голые плечи, мягкий голос и холодная красота, от которой по телу пробегают мурашки, позволили бы его уговорить — но он до сих пор жив в том числе и потому, что не ведётся на такую хуйню.
Хотя мысль о паутине свежих кровавых царапин, расчерченных на похожих на скайримский снег плечах, заставляет допить флин, поморщившись. Хорошо, что ему больше не восемнадцать — иначе бы он уже рыл землю носом под Садрит-Морой, надеясь на чудо — и хорошо, что ему больше не восемнадцать, потому что тогда бы он точно ничего не нашёл. Эрил позволяет себе насладиться уёбищной выпивкой и снятым пальто пару долгих секунд.
А потом вздыхает, утешая себя, что можно будет отослать все деньги Эриси.

— Ты заплатишь аванс и покроешь все расходы — билеты, отели, подарки бескорыстным мерам, считающим, что они могут чем-то помочь. Уверена, что потянешь? — он слегка прищуривается, снова глядя сначала на её голые плечи, и только потом в блестящие изумрудами глаза. У Теи были скучные, карие.

Облачко беспомощно тычется жёстким мокрым носом в его ладонь, пока Эриси дремлет, не понимая, что происходит и почему хозяйка больше не заставляет делать зарядку — чувствует, что ей плохо, но даже принесённая к кровати игрушка и поводок почему-то не в силах помочь. Проснувшись, она долго улыбается, глядя на них, а потом неожиданно просит забрать гуара себе: начинает шептать, как молитву, подробную инструкцию, что и как нужно сделать — бледные, сухие, потрескавшиеся губы… Он прикрывает их пальцами потому что становится страшно — даже ебучие Трое никогда не слышат молитв. Если бы хоть кому-то, хотя бы единственному меру или человеку, запертому ими в промышленном контейнере, заводском подвале, убогой квартире или всратой пещере, оборудованной под сортировочный или перегонный пункт, помогла ебучая молитва… но к ним не вламывается ни прикормленная полиция, ни разгневанные родственники с оружием в руках, ни беспомощные, потускневшие боги. Только те, кто приносит еду или отправляет мясо заказчикам.
Он заставляет себя кривовато усмехнуться, пытаясь скрыть ужас — сейчас Эриси хватит и собственного.

— Не неси хуйню. Всё будет хорошо, — хотя ему кажется, что не будет, Эрил с корнем вырывает из себя даже намёк на подобные мысли. — Мы с Облачком о тебе позаботимся.

— Расскажи мне немного, что за подруга. Только давай без художественных отступлений про заблёванные салоны и привязанных к стульям меров. Может, ты на кого-нибудь думаешь, — он придвигает папку к себе и раскрывает на первой странице, рассматривая улыбающиеся тёмные глаза и чуть пухлые губы: симпатичная, но тем хуже. Эрил поднимает голову. — Или у тебя есть ещё какие-то пожелания: кроме той горы, что ты любезно озвучила и про которые было бы приятно узнать?

Он склоняет голову, глядя на её лицо.

[nick]Eril Dres[/nick][status]«здесь копать»[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/195949.jpg[/icon][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]эрил дрес[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=10">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

Scrape the lacquer
Can't you see it's all tarnished?

+2

6

Официантка всё же подходит во второй раз, когда Аврора не успевает отмахнуться — Да'равису бы не понравилось — ставит на стол некрасивый, мутный от использования стакан: плещется, ударяясь о края, неоново-розовая жидкость, в ней плавают кристаллики льда и подмороженная клюква. «Комплимент от дальнего столика» безмятежно сообщает она и Аврора поднимает глаза к указанному месту, не запоминая лиц, проскальзывает по ним равнодушными радужками — отодвигает напиток со всей возможной брезгливостью, но на явно уставшую на смене мерку больше не срывается. Она прищуривается, вздыхает, погружается — на мгновение — в привычный телу транс, почти наяву слышит в ушах голос наставника, мягкие плетения звуков, послушную магию, которую он из неё выманивает — всё, что отец старательно выкорчёвывал, Да'равис по крупицам вытягивает обратно, достаёт с безукоризненной точностью хирурга, замирает в нужных местах, приручая её силы, как испуганное, дикое животное, как забившуюся в дальний угол вонючей подворотни кошку. Аврора держит его за руку — тогда у неё, порой, получается — и учится делать это сама, выходит раз в сто попыток, раз в тысячу, раз в пятьдесят, потом раз в двадцать две, это её личный рекорд. Пока она смотрит на удовлетворённого «комплиментом» мера, чернеют самые кончики пальцев, едва заметно — а он кривится, прижимает свои пальцы к виску. Это начинает болеть голова.

Она разболится сильнее когда он доберётся до дома. Нарастёт интенсивность, у затылка станет пульсировать, придётся грузно рухнуть на обшарпанный диван, стоящий в неприметной гостиной — до конца суток он сможет только грустно глядеть на лохмами обвисающий дерматин, ненавидеть отдыхающих под музыку соседей и вернувшуюся с работы жену, не успевшую приготовить ужин вовремя. От ментальных воздействий редко помогают обычные таблетки, а те, у кого есть деньги на защиту, не ходят по таким заведениям — Аврора смотрит как он встряхивает несвежими волосами, спадают на лицо и широкий нос сальные прядки, они с другом поднимаются одновременно, и больше не хочется ни заёбывать своим вниманием других, ни знакомиться, ни морщиться, едва она входит. Хочется только чтобы прекратилась пока ещё слабая и ноющая, но уже мерзкая боль, перестала обкусывать и ластиться, не расползалась, как насекомое, от висков и дальше, к шее, скуловым костям, краснеющим глазам, что вот-вот  — и начнут слезиться. Он оборачивается на неё уже у самой двери — наверное, понимает — и Аврора улыбается, передавая взаимный комплимент: она вкладывает ему это слово в пустую черепушку почти с материнской заботой, так точно услышит. Эрил листает папку, задаёт новые вопросы, входная дверь хлопает и она возвращает ему всё своё внимание. Через пару минут темнота уползёт с пальцев до лучших времён, следующий двадцать один раз у Авроры ничего не получится. Она ставит мысленную зарубку отметить это в календаре, выделить день тёмно-красным — так она делает со всеми днями, когда «что-то» получается.
Собственный висок тоже ноюще покалывает — это прилетает отдачей.

— Расходы?.. — она вслушивается в его речь, а потом качает головой, заправляя волосы за ухо. — Тянуть здесь должны вы.

Аврора с почти мученическим вздохом просит официантку, проходящую мимо как будто бы невзначай, забрать подарочный коктейль и принести обычной воды — минеральной, со льдом и лимоном. Холодной. Необходимость запить обсуждение Инери с бывшим военным и транспортировщиком рабов кажется таким же насущным и важным, как её поиски. Чтобы стакан с водой был чистым, она достаёт из сумки купюру в сто дрейков — на неё, наверное, можно купить здесь всё меню, несколько раз — и вкладывает мерке в руку. Её настроение сразу же поднимается — когда она кивает и улыбается Авроре, та подмечает, с дрогнувшими улыбкой губами в ответ, что зубы у неё красивые, светлые, и наверняка за местную зарплату сложно поддерживать их в таком состоянии. Она провожает девушку взглядом: интересно, это худоба естественная или от недоедания, живёт она с родителями, с мужем или одна, устраивается сюда потому что больше некуда, или это рядом с домом, и добираться удобнее? В Морнхолде центр замирает в час-пик, под жарким летним солнцем отдельные группы меров плавятся, как укутанные в черепашьи панцири, старомодные гвардейцы, а зимой непривыкшие к такой температуре тела даже в минус пять выстужает холодом до костей. Ей холодно? Пока она идёт на работу или выходит в перерыв покурить, на грязный задний дворик, к мусорным бакам и побирающимся нищим. А Эрилу? Холодно?

— Я собрала в папке всю информацию, — негромко говорит она, — откуда Инери приехала, кто её родители, чем она занималась. Да, у меня есть пара мыслей.. но сначала кое-что ещё. У меня на планшете электронный договор о неразглашении. Вторжение в её, в мою.. частные жизни должно в дальнейшем остаться без медийного или любого другого внимания. Это формальность, но придётся её соблюсти.

Ей кажется, что она избегает смотреть прямо на него. В тёмных глазах Эрила отражается кладбище — не готическое, из любимых книг и романтичных рассказов, не увитое цветами и диким плющом, а свалка из переработанных тел, не пригодившихся листьев металла, выброшенных машин, оставшихся на берегу кораблей. В таких, забытых Девятерыми местах, часто держат и детей, и женщин, приковывают наручниками чтобы не сбежали, забывают в просторных грузовых кузовах. Там воняет химикатами, углеродистой сталью, медью и алюминием, кровью — резко, так, что она забирается в лёгкие почти незаметно, но ты потом чуешь её везде, куда бы не ткнулся носом. Даже от листьев, цветов и шерсти домашнего животного. Аврора снова несколько раз моргает, заново учится говорить.

— У меня есть ещё одно.
Она бы назвала это не пожеланием — требованием, но сейчас не хочется придираться к формулировкам. Какая разница, он всё равно здесь, а значит ему нужны её деньги. А ей нужна Инери — домой.
— Я хочу присутствовать. Снять квартиру — вы сможете работать вне дома, а я смогу.. быть рядом. Там.
Аврора не ждёт, что Эрил поймёт — только что ему очень нужны деньги. И что он действительно так хорош, как описывал беспокойный голос в трубке, передавший ей контакт.
— Мне важно понять как.. это вышло у меня под носом. Прежде я была уверена, что в Садрит-Море безопасно. Найти Инери.. — она прищуривается, — и найти объяснения с именами. Привязанные к стульям меры это не художественные отступления. Мне сказали, у вас много.. связей в этом потрясающем бизнесе. И значит вы сможете помочь мне избавить от этого бизнеса мой дом. Указать перевозчиков, заказчиков, информаторов.

Она вдыхает — ей приносят воду, и та пахнет свинцом. Аврора смотрит на свои обнимающие стакан пальцы, в нём действительно лёд, тоскливо плавает долька лимона, но она вообще не чувствует свежести, будто оказалась на промышленной свалке сама, и уже её вот-вот передадут заказчику. Со свиньями на убой обращаются лучше — хозяева больше привязываются к домашнему скоту чем к тем, кого вытягивают из подвалов за ним убираться. Она ярко, будто наяву представляет, как у Инери подрагивают руки, как отрезают ей её светлые волосы, как она пытается не плакать — как это не получается.

— Я удвою вам ставку за своё присутствие. Просто выполните работу, — выдавливает она, всё же делая глоток. — И сперва — соглашение.

Аврора извлекает из сумки тонкий планшет. Снова смотрит на Эрила — ей там темно, хочется зажмуриться.

[nick]Aurora Rimbauer[/nick][status]воскресенье прощёное[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/998046.jpg[/icon][sign]
[/sign][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]аврора римбауэр[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=26">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

в прошлой жизни я была жрицей — когда билась в жару малярии; и это будто живые слова мёртвым грузом хранить во рту.

+2

7

Эрил делает вид, что ничего не происходит, перебирает шелестящие страницы, цепляет их по одной кончиками пальцев — внимательно смотрит, как чернеют чужие, кладя свободную руку на рукоять утопленного под курткой ножа. Смерть игриво выскальзывает из тесного дерева ножен, сбрасывает с блестящих боков мягкую, ласковую, податливую магнолию — обнажает пару миллиметров полированной стали: всё ещё можно вернуть, отыграть назад в любую секунду — если вытащить так чью-то дёргающуюся над водой голову, поймать на жадном вдохе, опуская обратно, то паника заберётся в лёгкие вместе с ней. Он пробегает языком по губам — почти слышит влажный, чавкающий звук погружающегося в плоть лезвия. Забавно, что с таким и ебут, и убивают, даже стоны похожи — эта мысль возбуждает сильнее на фоне белого полотна экзотической кожи, но пальцы Авроры светлеют и Эрил заставляет себя медленно выдохнуть, убрать с рукояти любовно сжавшую её руку. Предохранительная чека возвращается обратно с неохотным, противным, похожим на предсмертный крик скрипом — взрыва не будет, спусковой рычаг остаётся на месте, не выпускает брыкающийся, зажатый ударник. Гладкий металл с молчаливым сожалением тонет в отцветшей плотным слоем лака магнолии — он предпочитает её бездушному, скользкому и практичному пластику.
Значит, маг.

Бокал уносят со стола, оставляя на его месте дерьмовое послевкусие постороннего — прошедшее бесконечное мгновение кажется интимным, расцветает яркими картинами, прокатывается мурашками по телу вместе с испорченной мимолётной фантазией. Эрил морщится и поднимает глаза чтобы послушать сказки Авроры — если ты платишь, суёшь в чужие руки ценные банкноты, носишь дорогие духи и одежду, то слишком быстро привыкаешь, что тебе можно всё. Раздражение поднимается, закипает — до прижатой крышкой поверхности добираются лишь врастающие в его тон маленькие, вытолкнутые ею пузырьки. Он молчит несколько секунд, счищает их с языка перед тем, как начать говорить, но следы всё равно остаются, забираются в резкие интонации. Их сглаживают, лопают только несколько последних слов, похожих на выброшенную на берег мёртвую рыбу.
Ему плевать на Инери, плевать на Аврору, которая в своём наряде лучше смотрелась бы в его кровати, чем за столом, но Эриси так не поможешь. Нужно чем-то платить за лекарства, нужно платить ухаживающей за ней Сае — старая редгардка позволяет себе больше, чем раньше, Эрил застывает в плену чужой памяти хмурым несчастным ребёнком, а не вымахавшей из него мерзкой, уродливой мразью. Он прощает ей это, каждый раз вздрагивая, если образ из прошлого проскальзывает в орехово-тёмных глазах, улыбается гротескному, забравшемуся внутрь с довольным оскалом чудовищу, дотягивается до него собравшейся возле глаз паутинкой морщин — отец гордился бы тем, что из него получилось. Кто знает, может это бы их сблизило? У других уёбков же есть приемники.
Хорошо что он сдох — воспоминание об упокоенном в родовой гробнице, истерзанном пытками теле греет его повисшим над кладбищем солнцем, красными лучами растягивает самые краешки губ в кривоватой ухмылке, расползается во рту выхлестанным в честь этого бренди. Хочется зажмуриться, вновь насладившись моментом, но вместо этого он говорит, глядя на протянутый Авророй планшет:

— Деньги хороши если их можно потратить — если меня закопают рядом с твоими желаниями и беленькой кожей в глубоком овраге, то вряд ли они мне понадобятся, — Эрил прищуривается, качает головой, а потом негромко хмыкает. — Тем более с твоим подходом, если что-то случится, то ты всё равно снова меня найдёшь, а если нет, то вряд ли тебе поможет какая-то закорючка.

Аврора приходит к нему с договором, педантично собранной и аккуратно распечатанной папкой бумаги: так решают математические уравнения, высчитывают рентабельность открытия новых производств, так букмекеры взвешивают риски, подбивая статистику и выставляя коэффициенты на скачках, так командир орудия вбивает в планшет координаты, выскобленные из отрывистых, отчаянных криков радиостанции: ради которых умирают другие. Умирают такие, как он.
Эрил не планирует умирать. Не сейчас и не ради чьих-то хотелок.

— "Ставку" неплохо удваивать, когда озвучена сумма, — он снова морщится, кладёт ладони на стол, закрывая жёлтую папку: его не покидает чувство, что из него делают дурака. Слово "удваиваю", видимо, должно было произвести на него впечатление? — Ты представляешь, чем я занимаюсь, кто бы тебе не рассказал (Эрил мельком думает, что к этому вопросу неплохо будет вернуться... позже.). Допустим, я помогу тебе и ты исчезнешь — и что потом? Снова окажешься в своей высокой башне вместе с пропавшей подругой? Будешь уверена, что ничего не случится — может, для верности, наймёшь ещё пару охранников. А все те люди, которым ты наступишь очаровательно цокающим каблучком на ногу, останутся внизу. Со мной.

Он склоняет голову набок, позволяя ей самой закончить его мысль. Вновь скользит взглядом по обнажённым плечам — кажется, если просто коснуться их пальцами, то останутся синяки. На пожухлой красоте Теи его следы заживали неделями — змеились по обнажённому телу, обведённые острыми ногтями. Маленькая фигура на краю широкой кровати останавливается в ночном небе, застывает среди колких звёзд в панорамных окнах отцовской квартиры — если впиться зубами, то растрескается, осыпаясь осколками на мягкое одеяло бледное стекло её кожи. Эрил сжимает на ней зубы, но воспоминание растворяется, подменяя кровать столом, Тею — Авророй. Интересно, сколько бы она выдержала?
Сколько выдержит он, если до него доберутся, когда он ей поможет? Что он будет кричать?

— Собираешься следить за мной? — его голос становится холодным, как спрятанный под курткой нож, спокойным, как сдавливающая Аврорины слова боль, он склоняется ближе, кивая на планшет. — Или мешаться под ногами, если тебе не понравится, что я делаю? В дерьмо тоже со мной полезешь?

Он представляет эту картину: Аврора кажется выбивающейся, лишней даже в окраинном столичном кафе, а ведь здесь собирается не самая паршивая публика — даже пара внезапно ушедших после заказанного даме коктейля мудаков выглядит не слишком маргинально. Эрил складывает два и два достаточно быстро, чтобы понять, что Аврора что-то им сделала, хоть пока и не знает, что именно. Он отстраняется, вздыхая и глядя на беззащитно тонкие, подтолкнувшие к нему планшет руки — запястья бы легко поместились в туго завязанных узлах за спиной, Эрил бы легко удержал их в ладони.

— Ты говоришь, что в Садрит-Море безопасно, — он пожимает плечами. — Такое может сказать только член Великого Дома — другие пропадают там так же часто, как и в других частях Морровинда. И в моём потрясающем бизнесе людей не похищают просто так, чтобы какая-нибудь очаровательная, влиятельная дама не решила выжечь потрясающий бизнес дотла — это, как правило, ему вредит.

Эрил кивает на папку.

— И твоя подружка из ваших — а значит её схватили не случайно, но это... — он секунду жуёт губу, а потом продолжает, вновь качая головой. — Мелковато. Присягнувший? Я понятия не имею, кто ты такая. Но ты ведь полезла её искать — и соришь деньгами: удваиваешь неназванные суммы, снимаешь квартиры, оплачиваешь расходы, суёшь их в ладонь официантке, ходишь в одежде, которая стоит дороже чем выручка с продажи на плантацию парочки ушедших подальше от твоих чернеющих пальцев меров.

Он переводит дыхание.

— Окажешься следующей? Шансы на это увеличатся, если станешь бессмысленно таскаться за мной — я не нянька. Не хочу пытаться уследить ещё и за тем, чтобы тебя не украли вслед за подругой — вряд ли мне тогда кто-то заплатит.
Эрил усмехается.
— Может, лучше поедешь обратно в свою великолепную башню, Телванни?

[nick]Eril Dres[/nick][status]«здесь копать»[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/195949.jpg[/icon][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]эрил дрес[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=10">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

Scrape the lacquer
Can't you see it's all tarnished?

+2

8

Она смотрит на Эрила — отец появляется в закусочной и садится напротив, замещает собой хмурого и дёшево иронизирующего данмера, раздвигаются его белые губы, обнажая мясистый, обсыпанный трупными мухами язык; Аврора видела, как на нём проступали белые пятна пока сидела в углу комнаты, не вставая, несколько дней, чувствовала как снижалась, градус за градусом, в теле температура, как сокращались мышечные волокна и оно твердело, подминались локтевые суставы вместе с коленными. После смерти её отец как будто свернулся в позе эмбриона, дожидаясь нового рождения — наверное, Аркей не забрал его полностью; когда Аврора заглянула в открытые, помутневшие глаза, ей померещились там странные, тёмные треугольники, и выражение мягкого удивления.
Он умер потому что не ждал. Пришедшие служащие, доктора и законники вынесли её из дома, передав в больницу, такую же безразличную и отвердевшую: Аврора не хотела умирать с ним вместе, она просто не знала, как дальше жить одной. Всё время казалось, что вот-вот и придёт настоящая мама, вернётся лето, начнёт пахнуть алиссумом и настурциями, случившееся окажется страшным сном, из которого её вовремя не успели вытащить, ну вот сейчас она точно придёт, нужно только ещё немного подождать, не отходя от двери, отмахнуться от сочувствующих взглядов медсестёр и лечащего врача, они говорят какие-то глупости, что Авроре уже почти восемнадцать. Но она помнит что было четырнадцать когда мама ушла — а значит никак не может быть больше. Никак.

Аврора делает ещё глоток воды, выслушивая его словесный поток — никто не пришёл. Ни потом, ни сейчас, она сама не дала никому прийти: умерла мама, пропала Инери, не приехал Даламар, потому что она сказала не надо. Эрил произносит адресованные ей слова, она запивает их ледяной водой, официантка действительно старается и приносит как просят. Запить хочется всё — всю жизнь, смыть её, как детский рисунок, а потом перерисовать заново, и поступить правильно, Аврора где-то допустила ошибку, поэтому все от неё ушли, а потом она привыкла и стала прогонять сама. Люблю тебя говорит она прямо Да'равису в ухо, крупными кольцами стелются по спине влажные волосы, напоминающие змей, Аврора хочет просто слышать в ответ то же самое — даже если это будет враньём.

В Совете у неё бывали диалоги и похуже — Эрил, пока что, не переходит к прямым оскорблениям, но позволяет себе явно больше, чем стоило бы. Она прищуривается — знает, кого он видит на её месте, проститутку, ребёнка, девушку, слабую и едва шевелящуюся, таких как Аврора или Инери они продают и транспортируют, женщин разного социального статуса и формы бёдер, то блондинок, то рыженьких, с надетыми на горло ошейниками под замком и крепко стянутыми за спиной руками. С ними можно вести себя плохо — или как угодно — чтобы переносить то, как с тобой самим ведут себя окружающие. Аврора поджимает губы, так явней проступает презрение — наверное, с Эрилом тоже поступали плохо, били, подвергали насилию, наказывали за провинности, данмеры старательно растят из хрупких детей себя, с остервенением вырывают то, что считается здесь слабостями. Ты не сможешь торговать людьми если будешь сочувствовать, если вычитаешь что такое эмоциональный интеллект или эмпатия, если возьмёшь на себя ответственность. Ей интересно, какие он придумывает себе оправдания, как защищается мозг — кому нужны деньги, чем вообще можно оправдать подобное: людей в грузовых контейнерах и в клетках, по частям, с изувеченными телами, таких же меров и людей, как он сам, с не отличающимся мышлением, реакциями, страхами, строением мозга.

Ей нужно найти Инери. Она удерживает эту мысль в голове, цепляется за неё крепко, но без отчаяния — поэтому она здесь. Бывало и хуже. Будет. Ещё будет. Всё равно.

— Я не просила вас комментировать мою одежду, мои действия в отношении официантки или кого либо ещё, мою подружку, — выдавливает из себя она, сплёвывая это уродливое слово перед ним на стол. Подружкой кажется правильным называть девушку на одну ночь, случайно оказавшуюся в его квартире, подружками зовут таких, как она, такие, как он — но Инери её подруга, а не подружка. А это почти как семья. — Будьте любезны, озвучивайте свои вопросы и недоумения в корректной форме, облекая их в здравые слова — если, разумеется, ваша сфера деятельности не отбивает мозги напрочь. За оскорбления Инери или высказывание личных предпочтений относительно моего внешнего вида много вам не заплатят.

Ей хочется закурить, но Аврора удерживается — не помнит, видела ли при входе значок, что курить можно, и снова запивает всё водой. Расцветают под веками акварельные пятна, их хочется смаргивать, сбрасывать, как змея чешую, чтобы переродиться заново. Там она бы сделала всё правильно. Ни в чём не ошиблась.

— Ставка не берётся с неба, господин Дрес, — его чёрные глаза будто выныривают из какого-то кошмара. Если в процессе поисков Эрила убьют, он тоже станет приходить к ней, садиться вместо отца на кровати, гладить по молочно-белому бедру и звать подружкой. От таких не помогает ни смешанная с холодным пивом и табачными листьями бругмансия, ни смертельная паста из морозника в маленькой канавке на лезвии старомодного клинка. — Её определяет рынок. Я знаю, сколько стоят услуги среднего следопыта, а вас советовали как профессионала. Поэтому услуги среднего мы множим на два за срочность и ваше время. А теперь и на три — за моё присутствие в квартире.

Она слегка улыбается ему.

— Так у нас выходит что-то около ста тысяч дрейков. За ценные комментарии и бесконечную иронию я даже ничего не сняла.
Пока.

— Я не собираюсь за вами следить. И умею здраво и самостоятельно, — Аврора делает на этом слове акцент, — оценивать свои шансы на выживание. В перестрелку за вами я не полезу. А там, где моё присутствие не помешает, рада буду побывать. Мне необходимо понять, кто и как провернул это. Из нашей башни никогда не пропадали люди — когда я говорю, что в Садрит-Море было безопасно, я имею в виду именно свой дом. А не все острова Телванни.
Она делает очередной глоток.
— Вы совершенно верно подметили, что в вашем бизнесе людей так просто не похищают. Они ошиблись. Никто не кинется убивать за одно расследование. Вы не выгодную точку сбыта зачищаете. Вы исправляете недоразумение.

Ей прилетает отдачей в висок — снова. Аврора на мгновение прикрывает глаза. Она ненавидит себя за это, за обсуждение точек сбыта, за невозможность спасти всех, за то, что людей приходится использовать, за лицемерие и ложь, за такую жизнь. Другой у неё не вышло. Так и не вернулось лето, из земли не воскресли мёртвые, некому было отпустить ей грехи, даже за громадные пожертвования религиозным общинам и волонтёрским центрам. В одиночку невозможно сломать систему — Аврора, надев облегающее платье, в неё встроилась.

Когда она открывает глаза, то лицо Эрила — единственное, за что цепляется взгляд. Оно позволяет ей и дальше удерживать их открытыми.

— Вас закопают за документ, где вы обещаете.. не разглашать личную информацию? — Аврора прищуривается. — Там нет никакой конкретики относительно расследования. Ясно только то, что нас связывал договор на услугу, и что вы согласились не обсуждать эту услугу и её детали с посторонними. Он гарантирует вам деньги, а мне — спокойствие.
Она уверена что не ставит ему невыполнимых задач. Инери пропадает, и Аврора заставляет себя принять тот факт, что может найти её не живой, а мёртвой. Эрил просто должен сделать то, что делает обычно — выполнить работу. Такие, как он, ни на что больше не годны, и пока его мозг будет придумывать новое оправдание, они как раз закончат.
Оправдай убийство. Оправдай пытки. Оправдай, оправдай, оправдай, иначе я не выживу, переломлюсь надвое — только эта мысль и утешает её. Меров вроде Эрила тоже можно переломать. Аврора пока не лезет к нему в сознание. Его мысли пока текут свободно.

Когда думаешь про Морровинд, думаешь не про снег, а про пепел с Красной Горы, про удушающую жару, липкую кожу под одеждой. Но сейчас за окном — снег. Мелкий и колючий, выстилающий грязные улицы наравне с чистыми.

Оправдай, оправдай, оправдай.

[nick]Aurora Rimbauer[/nick][status]воскресенье прощёное[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/998046.jpg[/icon][sign]
[/sign][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]аврора римбауэр[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=26">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

в прошлой жизни я была жрицей — когда билась в жару малярии; и это будто живые слова мёртвым грузом хранить во рту.

+2

9

Отец водит Эрила на охоту — даже тогда выглядит странным, что у жестокого уёбка есть увлечения. Такие же пустые, как он сам — кому нужна дичь или мёртвое животное, когда в ближайшем магазине можно купить мясо качественнее и вкуснее.
В голову с детства вбивают равнодушную необходимость причинять боль — людям, ящерицам, каджитам, даже мерам; на страдания беззащитных смотреть физически неприятно, но Эрил скрывает это так, как может. Знает, что случится, если догадается отец — вытравит, не оставив внутри ничего кроме стылого равнодушия, заставит перетерпеть. Эрил не заикается о собаке или коте, не просит гуара, не пытается остаться дома когда ведут на охоту. Извиняется после выстрелов, не достигающих цели — но специально стреляет мимо.
В сухих, пышущих летним зноем восточных степях Сиродила, в пахнущих прохладной хвоей и прелой землёй осенних лесах, разрезанных речками и ручьями, в редколесье среднегорья Скайрима, где весной стаивает спустившийся с белоснежных шапок за зиму снег, он находит своё увлечение — узнаёт, чем отличаются животные следы друг от друга. Эрил убивает редко, но найти каждое может безошибочно — так же, как позже находит бежавших аргониан и каджитов, альтмеров и данмеров, имперцев и бретонцев. Знает, сколько в группе людей, как сильно они устали, сколько детей, мужчин, женщин, раненых, и на сколько километров их ещё хватит. Находит не только в лесу, степи, пустыне, горах — ориентируется в каменных джунглях ничуть не хуже обычных. Находит цифровые следы так же легко, как отпечатанные подошвой ботинок.
Находит лучше других — за это ему и платят, находит благодаря отцу — но никогда не скажет "спасибо".

Эрил смотрит, как забавно сдерживается Аврора: как тщательно, внимательно, аккуратно подбирает слова, цедит их, как очень дорогой бренди, как многозначительно "выкает" — её боль не кажется ему ни смешной, ни сколь-нибудь интересной, но она вдыхает в прекрасную, холодную статую жизнь: Эрилу хочется забраться пальцами под мраморный белый доспех, сорвать ногтем в подсыхающей ране корочку, подцепить вместе с прилипшим бинтом, посмотреть, как бежит по ней кровь — он делает это с Теей, не даёт ей зажить, заставляет молча вздрагивать, расширяя глаза и беззвучно приоткрывая слишком широкие губы. Аврора подстёгивает спровоцировать, вывести, найти под гладким фарфором отголоски настоящих эмоций — интерес будоражит, делает течение мыслей беспорядочней и хаотичней, как её нервные глотки из стакана. Она пьёт с таким видом, словно жуёт сколотое зубами с края бокала стекло, будто если отведёт руку, то он увидит окровавленный, изрезанный осколками рот.
Эрил находит многое, многих — но в странной, сидящей напротив бретонке ему хочется заблудиться.

Ледяной тон, похожий на прижатое к коже тонкое остриё ножа, скользит с издевательским возбуждением: плывёт, мягко царапает, давит сильнее, ещё немного, чуть-чуть — и выступит кровь, красная и мутная, как закатное небо — тянет прикрыть глаза, насладиться этим моментом, выпить до дна, а потом вывернуть за спину тонкие руки и показать, как надо это делать по-настоящему. Секс с ней мог бы быть похож на искусство: как песня, фильм или картина — не та грубая, жадная ебля, выцветающая за пару часов, выдыхающаяся быстрее, чем забытый на столе мацт. Дыхание на мгновение сбивается, а сердце пропускает удар, выпуская наружу едва заметную дрожь — приходится напомнить себе, зачем она сидит за этим столом и почему ещё не перед ним, на спине с раздвинутыми ногами.

— Пока непонятно, станут ли мне вообще платить, — он заставляет себя усмехнуться.

То, что она то ли не умеет, то ли не пытается торговаться, помогает немного прийти в себя — у него хватит гордости чтобы протянуть руку за чужими деньгами, если ими швыряются. Совесть не станет будить по ночам за то, что он наживается на чужом горе — для этого есть море другого дерьма, которое с удовольствием присвоит себе пальму первенства в списке причин для беспокойства. Эрилу много не нужно, но Эриси... когда он слышит цифру, то держать себя в руках становится тяжелее, чем секунду назад — этого хватит почти на всё. Лекарства, уход, реабилитация — корпрус не проходит бесследно, но его последствия могут быть ужасней самой болезни. Холодные слова врачей вдавливают в кресло страшными терминами и огромными цифрами — даже если бы Эриси не сидела на фрилансе и не была бесполезным ветеринаром, а работала в крутой, огромной корпорации, лениво считающей прибыли, то страховка вряд ли покрыла бы больше половины суммы. Эрил молча сжимает зубы и подлокотник в уютном кабинете — если надо будет, то он вырвет для неё что угодно. Только хватило бы времени, которого у них почти нет. Аранея вряд ли сломает ему каждый палец — заставит кричать по-другому, без последствий, но пока не сорвётся голос и он не охрипнет. Может, разобьёт голову Сае. Убьёт Облачко. Запытает Эриси. Заставит вернуть ей всё до последнего дрейка — если бы было нужно ему, то он не взял бы у неё ни единого.
Сумма вдавливает его в стул, возвращая в тот кабинет.

— Я не профессионал, — Эрил достаёт сигареты, кладёт их на стол: дорогой табак с нотками гвоздики и яблока, плотная телваннийская бумага, красивая упаковка без уёбищных надписей: будто курение не убивает, а продлевает жизнь. Зажигалка опускается рядом с лёгким стуком. Отец их ненавидел, считал лишние ароматы скрадывали раздирающую горло табачную горечь — поэтому Эрил курит именно их. — Я лучший.

Он берёт сигарету, чувствуя себя героем дешёвого романа или ещё более дешёвого кино — с лошадьми, скрипящей потёртой кожей портупеи и долгим, не предвещающим ничего хорошего рассветом, на котором по зову обезумевшего Аркея встают мертвецы. Эрил крутит её в пальцах несколько секунд, а потом подносит к губам, щёлкает зажигалкой и поджигает, чувствуя, как лёгкие наполняются тяжёлым дымом. Официантка, видя, что он закуривает, молча приносит пепельницу. После сунутой в руку бумажки она кажется гораздо расторопнее — смотрит на Аврору такими глазами, словно та подарила ей целый мир.

— Делим "около ста тысяч дрейков" на три и получаем "около" тридцати трёх тысяч. Делим на два и получаем шестнадцать с половиной. Умножаем на три — потому что профессионалов много, а лучший среди них только один — даже если его профессия напрочь отбила мозги. А теперь удваиваем — получается сто тысяч дрейков. И к ним добавляем тридцать тысяч за твоё присутствие.

Сумма выглядит ещё более фантастической. Эрил как-то держал в руках четверть — ощущения были приятными. Вряд ли Аврора встанет и уйдёт из-за тридцати тысяч — слишком легко говорила про сотню. Но может уйти потому что он охуел — интересно, если он потом догонит, и поиски Инери закончатся тем же, чем вся эта история началась, то это будет достаточно иронично? Эрил выдыхает дым в сторону и двигает к ней пачку, ловя скользнувший по сигаретам взгляд — он не думает, что она курит. У такой, как Аврора, не найдёшь ни пожелтевших зубов, ни следов-пятен на тонких пальцах — Эрил представляет, как они скользят по его тёмной коже и морщится. Это не помогает сосредоточиться.

— Никто, кроме меня её не найдёт, — враньё, конечно, но не слишком далёкое от правды. Скорее всего, Инери вообще никто не найдёт. Шанс минимальный. Он пожимает плечами, стараясь не обращать внимания на тянущий, возбуждающий жар внутри от образа прижатого к её худому бедру ножа — Тея, засевшая в его голове, смешивается с другой бретонкой причудливым, противоестественным образом.

Башни Телванни не похожи на воздушные замки — скорее на клубки сплетённых вместе змей и драконов, а их принцессы, засевшие в полых внутренностях грибов, больше похожи на шлюх, втиснутых в королевские платья. Так выходит даже логичнее: шлюхи стоят дешевле и требуют меньше потомственных аристократок, а сосут даже лучше — аристократки нужны только если ты любишь ебать красивые, дорогие, статусные вещи. Эрил пытается определить Аврору в подходящую ей категорию.

— Те, кто похищают людей, не ошибаются когда речь идёт о Великих Домах, — Эрил морщится. — И закапывать меня будут не за "ничего не значащую закорючку" в твоём планшете, а если хоть кто-то поймёт, что я тебе помогал лишить их заработка. Никто не станет руководствоваться логикой или здравым смыслом — месть нужна не для этого, а чтобы научить остальных не связываться с такими, как ты.

Он ведёт плечами, разминает затёкшую шею, двигает планшет обратно к себе. Тело становится непослушным, одеревенелым, как у запертых в подвалах надолго людей — только оно не стынет, пронизанное заразительным током от чужого присутствия. Ему хочется впиться то ли в Аврору, то ли в огромную гору денег, которая маячит на горизонте — хотя их ещё нужно будет заработать, — как оголодавшей, сорвавшейся с цепи псине в сочную кость.
Жаль нельзя добавить к своему гонорару её тело.

— Сто пятьдесят тысяч дрейков и мы договорились, — Эрил смотрит на беззащитные плечи и медленно поднимает взгляд к зелёным глазам. — И можешь ходить за мной куда захочешь.

Он облизывает губы — это может быть интересным, а опасность и её присутствие заставляют кровь закипать в предвкушении. Эрил улыбается.

— По рукам?

Губы снова касаются края ёбаного стакана.

[nick]Eril Dres[/nick][status]«здесь копать»[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/195949.jpg[/icon][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]эрил дрес[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=10">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

Scrape the lacquer
Can't you see it's all tarnished?

+2

10

Сто пятьдесят тысяч дрейков разделяют её с шансом на то, что когда-нибудь Инери ещё окажется дома, разложит по местам снотворные корни и листья олеандра, запрокинет голову, дотягиваясь до самой высокой полки, придётся привстать на цыпочки и сдуть с лица вечно мешающуюся светлую чёлку. Хочется закрыть глаза и остаться в том воспоминании, в тепле и уюте Тель-Андарии, у толстенных книг из частной коллекции родителей Да'рависа и стоящих в другом кабинете склянок и микроскопов. Вечером они будут пить чай который Аврора потом отнесёт Даламару, чтобы он снова её прогнал — традиционный пятничный ритуал, они холили и лелеяли его несколько лет, пока не случился шантаж, и тогда ритуал сменился новым, не всегда пятничным. У него в комнатах пахнет липовым цветом, лесным мхом, Аврора устраивает Да'равису сдержанную истерику об условиях проживания учеников и слуг, и Даламар переезжает в более удобные покои, покупает тёплые одеяла и подушки, вазы для свежих цветов, льняные шторы, Аврора часто приносит подарки, не спрашивая. Посуду, странные антикварные мелочи с крытых рынков, энергетические накопители, натуральные камни — дома везде должно быть хорошо, а Тель-Андария её дом и потому Аврора знает, что делают горничные в прачечной и на кухне, какие заказывают кондиционеры для постельного белья, какой сок разливают им перед обедом, не нужен ли новый пылесос, новый аромадиффузор, сходить за бытовой химией — значение имеет любая мелочь.

Он просит очень много — на сто пятьдесят тысяч дрейков можно купить крохотную квартирку на окраине Морнхолда или вполне себе просторную, двухкомнатную, в Нарсисе или Гнисисе, можно вчетвером уехать отдыхать куда-нибудь в тёплый Эльсвейр, на пару месяцев, пить коктейли, ходить по магазинам и ни в чём себе не отказывать, ложками есть сладкие летние фрукты, ужинать морепродуктами, греться под солнцем. Такие, как Эрил, наверное могут жить на эти деньги лет десять, покупать продукты в магазине у дома, пиво по акции и десять килограмм картофеля сразу, потому что так дешевле. Она удерживает улыбку, не придётся даже оповещать Да'рависа — на её личном счету что-то около трёхста тысяч, за возвращение Инери Аврора сможет заплатить сама. В голове хороводом вертятся мысли, она вспоминает долгие и нудные собрания, все выслушиваемые оскорбления, взгляды раздевающего глазами Эравена, пойманные осколки грязных мыслей, прорвавшиеся сквозь тщательно возводимые в головах ментальные блоки, собственные солёные слёзы, за которые не дали бы и дрейка. Вся её работа оказалась не зря. Он просит очень много, но Аврора готова была платить больше, при необходимости рассчитываться не своими средствами, если что-то можно исправить деньгами — это самый простой вариант. Ни один септим не вернёт Инери нервы и здоровье, ни один не восстановит её прежнюю, безмятежную красоту, не сотрёт шрамы и не обратит вспять кошмары, но всё это будет потом. Потом. Ни один септим не оживит её — если они не поторопятся.

Аврора закуривает за ним следом, сигареты оказываются её любимыми, и она думает — странно, что это дорогой табак, не что-то, купленное в спешке и безразличии; на мгновение становится интересно, что ещё Эрил привыкает покупать дорого, на чём не решаются экономить такие, как он, оружие это, посуда или бытовая техника, одежда, камеры для удерживаемых рабов, что? Точно не еда. И вряд ли жильё. Его квартира может выглядеть как угодно, но едва ли там есть домашние животные и цветы, музыкальные пластинки, вышитые салфетки, картины на стенах, которые что-то значат, а не куплены мамой лучшего друга на ближайшем сейле для имитации дизайнерского ремонта. Гвоздичный дым забивается в лёгкие, дышится сразу легче, перестаёт постоянно хотеться пить — Аврора затягивается с наслаждением и выдыхает медленно, порционно, рассматривая, как утекают бестелесные клубки, облака и колечки к невысокому, грязному потолку. Инери ненавидит этот запах, отмахивается, Аврора над ней смеётся, Да'равис тоже не любит и она всегда выходит курить на балкон если остаётся у него на ночь, а рядом с Даламаром курит в постели, потом утыкается в простыни и одеяла носом, они пахнут липами, сексом и гвоздикой. Эрил точно не пахнет ни лесом, ни цветами, напоминает ей тяжёлый, усеянный шипами кнут: если Аврора уткнётся носом в его куртку, то, наверное, задохнётся.

— Сто пятьдесят тысяч дрейков, я хожу за вами куда захочу и вы подписываете бумажку, — она кивает на планшет, он тянет его к себе, и Аврора надеется, что подпишет. — Если мы договорились, то я сниму квартиру в течение дня, пришлю адрес и можешь начинать.. поиски.

От него сложно оторвать взгляд. С дымом в лёгкие попадает что-то ещё, и хочется натянуть обратно пальто потому что Авроре становится холодно, но она удерживается, чтобы движение не выглядело испуганным или поспешным. Докуривает, не торопясь, рассматривая его тяжёлую челюсть и абсолютно тёмные глаза, представляет, как вообще они будут соседствовать, правда ли он хорош, что она станет делать, если их обоих пристрелят. Нужно вызвать такси, вернуться домой, через не слишком долгую дорогу и мягкое потрескивание портала оказаться в родной спальне, спаковать вещи, отдать прислуге распоряжения, освободить ближайшие две недели. Найти нормальную квартиру не в центре и не у самого метро, сдающуюся без документов и без посредников из агентств с длинными языками. Аврору тянет спать, завернувшись в пуховое одеяло, спрятаться от промозглой погоды и невыносимой потери, ничего не решать, провалиться в очередной алхимический справочник, ей почти жаль, что она не позволит себе так поступить, что никогда себе этого не простит, даже жить с этим дальше не сможет.

— Аванс переведу вечером, пришлите номер счёта. Надеюсь, — она усмехается, — это будет не центральный государственный банк.
Аврора помогала Инери открывать в нём собственный счёт — официальный, чтобы пропустили без томительного ожидания, но они всё равно просидели на жёстких сидениях в стеклянном фойе долгих двадцать пять минут, играя в ассоциации. Минералы — крахмал — бочки — осадок — вино — маринад — уксус — взбитые сливки, игра тогда вышла странной, от женщины напротив пахло тяжёлыми сахарными духами, у Инери разболелась голова, а Аврора думала о причудливом, металлическом аромате, что приобретают розы если замариновать их, залить чем-то кислым, оставить на неделю лежать связанными. Она смаргивает это воспоминание, стряхивает его с плеч когда тянется за пальто, мелькает мысль вот бы он помог ей его накинуть, Аврора почти с удовольствием думает о том как её кутает в верхнюю одежду Да'равис, а потом привлекает к себе. Негде сейчас снять странное возбуждение. Разве что одной.

— До скорой встречи, — прощается она, поднимаясь и оставляя на столе для официантки ещё сотню. Корсет сдавливается вокруг талии, Авроре хочется оборвать с него все цветы.

[nick]Aurora Rimbauer[/nick][status]воскресенье прощёное[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/998046.jpg[/icon][sign]
[/sign][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]аврора римбауэр[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=26">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

в прошлой жизни я была жрицей — когда билась в жару малярии; и это будто живые слова мёртвым грузом хранить во рту.

+2

11

Эрилу редко что-то нравится: служба во время празднования Триединства с заунывным, полосующим словно плетью голосом священника Трибунала, стянутого, как шея петлёй, строем почтительно застывших Ординаторов, облачённых в полный церемониальный доспех; стиснувший на плече пальцы во время совместной молитвы в День Предков отец, пока он отчаянно скучает по не оставшейся даже в памяти маме, незнакомой, неизвестной, забытой, но, маленький Эрил уверен, во всём превосходящей отца; опасный, таинственный блеск в лисьих глазах Аранеи, освежающим, ласковым голосом, обещающим едва ли не удовольствие, рассказывающей сколько именно придётся вернуть; сбитое, хриплое дыхание Эриси и возмущённое фырканье Облачка; выжигающее солнце алик'рской великой пустыни, липкая духота эльсвейрских джунглей, удушающий смрад тенетопских болот, пронизывающей ледяной ветер скайримских гор; воспалённые, гноящиеся раны и ноющие к дождю шрамы и кости; полные контейнеры раздражающе хнычущих, молящихся, пахнущих ужасом людей и меров... Мало что из этого догоняет сейчас по вселяющему тревогу чувству равнодушную электронную подпись в планшете: всё слишком официально, неправильно, глупо.
Глупость — то, что среди них не прощают. Он лучше других знает, что идиоты не живут ни долго, ни счастливо, хотя, случается, умирают вместе с семьёй в один день.

"Куда захочу" произносит Аврора.

Захочет ли она оказаться в плотно закрытом тяжёлой дверью подвале в Морнхолде, где кусочек за кусочком из тела Эрила будут собирать мозаику правильных, нужных ответов с помощью аккуратно разложенных молотков, ножей, скальпелей, щипцов, плоскогубцев? Среди разбросанных вещей в опустевшей квартире Эриси, с облепленным серыми или зелёными мясными мухами трупом гуара? В забитой убийцами, насильниками, ворами, работорговцами комнате, где белоснежная Аврора, строгими чертами походящая на бретонский соборный храм Девяти, выглядит не более, чем очередной кусок свежего бордельного мяса — аппетитный, но не заставляющий тебя голодать, если попадёт на тарелку. Забавно, что они не слишком отличаются от тех самых, жадно копошащихся на трупах мух — разве что пируют на живых, а не мёртвых. Но у мух хотя бы личинки жрут гнильё, мертвечину, а не свежую плоть.
Он поднимает от тускнеющего экрана глаза чтобы на неё посмотреть: на корсете распустились цветы, а в холодных, мраморных пальцах тлеющая красным огоньком сигарета. Аврора не отводит взгляд, рассматривает его, и Эрил читает за тонкими стенками зрачков безмолвный вопрос — найдёт ли? Он усмехается — находит всегда. Всех. К их огромному сожалению.
Хорошо, что Аврора не тешит себя иллюзией, что Инери Дрелот, рождённая в полной, счастливой семье, не нуждающаяся в деньгах и свободная от отчаяния, собравшая к двадцати двум годам увесистую папку, обязательно окажется живой.

Аврора поскальзывается в темноте, оступается, проваливаясь в чёрные озёра его собственных глаз искоркой белого света — "ты". Ему даже становится жаль. Совсем немного — не настолько, чтобы делать скидку, но достаточно, чтобы представить чужую потерю.
Даже если ты похожа на драгоценный камень, опоясанный гранями, сточенными до бритвенной остроты внимательным ювелиром, это не значит, что на тебе не может остаться царапин — Эрил может легко их представить: прочерченные ногтями красные борозды, вмятые в кожу следы от зубов, ссадины и синяки — кажется невероятным, пока наблюдаешь отсюда, из-за противоположного края стола, но недосягаемая картинка быстро расползётся, растает едва дотронешься пальцами. Лопнет, если нажать.
Но пока сокровище лишь мутнеет скованной болью внутри — в ответ хочется поддеть белизну, сковырнуть, посмотреть что там, что останется под корсетом, юбкой, бельём. Увидеть, что выцветет на простынях, если забраться поглубже руками, попробовать языком. Он прищуривается, глядя на прикуренную ей сигарету.

— Могу, — Эрил кивает. И стоит начать, пока совсем не остыли следы: можно быть великолепным и непревзойдённым сколько угодно, но через несколько дней станет бесполезно искать — надо будет внимательно изучить, что она собрала, пока следы, вместе с Инери, не утонули в воде. Он заставляет себя посмотреть в сторону: мысли о том, что может случиться, вытесняет забившийся в лёгкие дым — горьковатый табак приятнее, чем витающий повсюду запах снарядного пороха, застывшего пота, крови, разложения и дерьма. Лучше собственных мыслей. — За такие деньги глупо было бы не начать.

Он хмыкает, двигая планшет обратно.

— Документы и подписи тебя устраивают, а фискальный след — нет. Очень избирательный подход к безопасности, — Аврора оставляет ещё сотню дрейков, заставляя поморщиться. Совсем избирательный — она и так выглядит слишком ярко, чтобы с ней можно было оказаться хоть где-нибудь незаметно, не отпечатать в чужой памяти не оставляющим на забвение шансов катком. — Ага, пока.

Эрил со странной, сосущей тоской, провожает удаляющуюся спину, надетое снова пальто, слушает цокот коротких каблуков и вновь затягивается сигаретой. Официантка уносит недопитый стакан с водой и вторую купюру — будто полежи та чуть дольше и он забрал бы себе. Теперь кажется, что здесь никого не было: такая, как Аврора, попросту не могла прийти. Такие всплывают до того, как падают на самое дно — туда, где место таким, как он. Привычное, знакомое, обволакивающее липким, пронзительным шёпотом — похожее на ставшую могилой воронку или растащенное зверьми тело в лесу. Эрил выдыхает безразличный цинк и свинец вместе с дымом, смотрит, как он исчезает под потолком и через несколько минут выходит следом за померещившейся бретонкой с огромной горой денег.
Счёта не дожидается — официантка, Ундри, как написанно на заляпанном бейджике, криво висящем поверх длинного мятого фартука, докинет из чаевых.

Огромный, промёрзший Морнхолд застывает прямо над ним, кажется слишком пустым, одиноким, как разрытая мародёрами в крипте могила. Жаль он не дома — не успеет заскочить к Эриси. Эрил прячет папку под тяжёлую куртку — как раз заберёт вещи из мотеля перед тем, как Аврора скинет адрес.

Аврора. Эрил запинается и несколько мгновений катает имя под языком, пробуя на вкус.

[nick]Eril Dres[/nick][status]«здесь копать»[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2208/195949.jpg[/icon][fandom]tes!modern!au[/fandom][char]эрил дрес[/char][lz]это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня <a href="https://kicks-and-giggles.ru/profile.php?id=10">не мной</a> оболочка.[/lz]

Подпись автора

Scrape the lacquer
Can't you see it's all tarnished?

+2