Я  знал, что рано или поздно этот момент настанет. Несмотря на всю заботу, всю веру в меня, проявленную Вайолет, все поиски возможного лекарства, знал. Знал и готовился как мог. Продумывая не один, а несколько возможных планов действий. И все равно какие-то переменные стали для меня неприятным сюрпризом. Как, например, собственный кузен, который должен был занять мое место как герцога Тиррендора, должен — хотелось ему или нет. Мне тоже не хотелось. Я ненавидел политику и все то лицемерие, в ней необходимое. Но мне пришлось, и что-то я никому на это не жаловался.

Не то, чтобы эмоции исчезли прочь, когда я перешел последнюю черту, нет. Но стало проще подавить некоторые из них. Скрыть подо льдом. Но иные отринуть было сложнее. Гнев, тщеславие… Да основных бича всех вэйнителей. И когда я злился, вены на моем лице становились заметнее, когда я слышал оправдания Боди о том, что он просто хотел помочь.

[indent]— Не повторяй хотя бы мои дальнейшие ошибки, — холодно сказал я, на что он ничего не ответил, но все равно поплелся за мной.

Гаррик выглядел до предела измотанным  и потрясенным свалившимися со всех сторон новостями, но все равно решил пойти за мной. Потому что без него этот проклятый план мог бы закончиться пшиком, едва начавшись. Нас должно быть трое, чтобы скрыться от всевидящих очей Мельгрена. А еще чтобы мы могли вовремя ретироваться при необходимости.

Хорошо, что Тэйрн не мог сжечь меня. В смысле, не мог, если бы и попытался. Но я знал, прекрасно знал, как хотелось. Иногда самому хотелось ему это позволить. Я не мог позволить использовать себя как оружие, чтобы навредить Вайолет, Сгаэль и всем остальным. Мне было отвратительно осознавать, сколько власти надо мной имеет мой так называемый мудрец, и что я не могу сам разорвать эту нашу связь.

Конечно, я рассматривал возможность внедриться в число вэйнителей и саботировать их деятельность изнутри. Мне, Малек меня побери, к этому не привыкать. Но мудрец мог управлять мной как марионеткой — и буквально, подвешивая в воздухе, и фигурально, пробираясь в мои кошмары. И плевал он на мои годами оттачиваемые ментальные щиты.

Я думал о том, чтобы разорвать связь между мной и Сгаэль, хоть и какая-то крошечная часть моей души и знала, что это ошибка. Сгаэль не бросила меня, даже когда имела на это полное право.  Даже родная мать ушла, не сказав ни слова на прощание, а она осталась.

Я знал — они убьют ее, вопреки всем обещаниям. Не нужно было отличаться особым умом, чтобы понять, что так и завершается их обряд инициации. И ублюдки типа Джека Барлоу сами готовы были принести голову своего дракона на блюдечке ради доступа к силам и сокровенным знаниям. Да плевал я на их знания, если они имели такую цену. Ради Сгаэль я бы убил себя, если уж не мог убить Бервина.

И вот она сама решила вновь выбрать меня. Я знал, что с тяжелым сердцем. И это было не первое трудное решение, которое ей и остальным драконам нужно было принять в тот день.

Еще одно сражение спустя мы покинули Аретию, улетая на юг с шестью драконьими яйцами. Я, Гаррик, Боди. Как же, блядь, сложно это было. И не получать от Сгаэль ничего, кроме глухого молчания, даже когда мы еще могли говорить. И держать под контролем вечную жажду, которую можно было бы изрядно утолить, выпив из драконьих яиц всю ту магию, которой они были напитаны. И тоска от того, что мне пришлось оставить позади.

Я цеплялся за эту глухую тоску, как за спасительную соломинку. Позволял ей заполнить меня всего, чтобы тень Вайолет снова оказалась рядом. Снова шептала мне, что для меня еще ничего не кончено, хотя я прекрасно знал, что это не так. Может, для Боди еще есть шанс, а для меня — нет. Хотя если кто-то и сможет доказать обратно, то только она.

Я помнил осознание в ее взгляде, когда она увидела мое преобразившееся лицо. Боль и тень сомнения. Но она все равно вопреки здравому смыслу не бежала прочь. Выслушала мой план, заверения, что другого пути нет, и в итоге согласилась.

Я вовсе не хотел, чтобы она чувствовала, будто я ее использовал. Я думал о нашей свадьбе еще до поискового отряда и остовов, и Данн меня разрази, мне представлялось что-то иное, не та маленькая и печальная церемония. Когда тот мерзкий напыщенный индюк с Гедотиса елейно рассуждал о брачных контрактах, я уже думал только об одном таком.

Брак с вэйнителем — затея бессмысленная, но к тому моменту у нас не осталось других вариантов. Разумным было бы оставить ее, позволить жить новую жизнь, без привязки ко мне. Но не только мое собственничество не поумерилось с новым статусом. Неудачный выбор Боди сыграл свою роль.

Вайолет не только была самой могущественной всадницей. Она была милосердной и терпеливой по отношению к людям, а мне этих качеств не доставало.

Корона Тиррендора, метафорическая или нет, была бременем, а не призом, и как же меня раздражала в Катрионе эта зацикленность на регалиях. Может, за этим и скрывалось нечто большее. Но мне не особо-то хотелось копаться в ее намерениях настолько глубоко.

Вайолет не рвалась к власти, но она для нее подходила. И все же звание герцогини будет не только бременем, оно будет защищать ее. Покуда вэйнителей игнорировали так долго, что не было никаких законов, которые могли аннулировать брак с одним из них. Ассамблея, включая собственного брата, должны были помочь ей. Нужно было не полагаться на кузена и вводить ее в курс дела раньше, да что толку жалеть об этом теперь.

Мне совсем не хотелось возвращаться на острова. Каждая клеточка тела, зависевшая теперь от магии, как раньше от пищи и воды, этому противилась. Но мне нужно было обучить Боди контролю. И, конечно, заручиться важным союзником.

Королева Аннбриэля приняла нас с еще меньшим радушием, когда увидела состав текущей делегации. Переговоры были утомительными, как и любые другие переговоры. Яиц было в два раза меньше запрошенного, но все же больше нуля. А яйца означали не только драконов. Яйца означали, что когда они проклюнутся, вся земля здесь пропитается магией. Наверное, это и было конечной целью вэйнителей. Контроль над всей магией, отнятый у наездников и у самих драконов.

Пусть их не смущало то, что я кажусь бессильным. У меня были трюки в рукаве, и королева не была дурой. В итоге финальное решение осталось за Данн — я бросил вызов королеве, и на этот раз, вооружившись парными мечами, смог победить. Местные жители были грозными воинами, и если их правильно вооружить, станут отличным дополнениям к воинам с Зехилльны.

На чудеса гостеприимства все равно рассчитывать не приходилось, да я и не особо ожидал. Здесь хотя бы не пытались задурить голову так же отвратительно, как на Гедотисе. Хорошо, что сейчас меня это мало заботило.

И все же драконам было тяжело на островах, поэтому мы вскоре улетели на маленькие незаселенные острова у побережья Поромиэля. Здесь магия еще была. Видимо, вэйнители не стали на них размениваться.

И здесь же была и опасность. Я знал, что здесь мудрец сможет дотянуться до меня. Мне не нужно было спать, но тогда требовалось больше магии. Я видел, как паршиво выгляжу, хотя рядом не было зеркал. Видел в изможденном взгляде Гаррика. Мой жизнерадостный друг сам на себя был не похож. Что ж, это прекрасно описывает нас троих.

Я долго стоял у моря, смотрел, как волны лижут носки сапог, и вспоминал, как в прошлый визит на островах мы с Вайолет вырывали короткие счастливые мгновения друг с другом. Словно это было тысячи лет назад. Скользнув взглядом по Сгаэль, которая, положив голову на лапы, точно таким же печальным невидящим взором глядела перед собой, я, вздохнув, улегся в спальный мешок у костра.

Я будто бы снова провалился в тот самый кошмар, но нет.

[indent]— Да. Знать бы еще чьего воображения, —  бесцветно пробормотал я, но секунды неосязаемо пролетали, а не было слышно ни звуков сражения, ни мерзкого голоса моего мучителя.

Я думал, что дистанциями между нами поможет нам обоим — там, в другой реальности. Но во снах трудно контролировать ситуацию, если ты не мудрец или просто не по годам способная молодая женщина. А в ее присутствии — тем более.

[indent]— Вайолет, — как приятно просто произносить это имя. Я сокращаю расстояние между нами, и вот она уже оказывается в моем объятии. Я столько раз видел сон, в котором она была в опасности, а я никак не мог спасти ее. Это была пытка похуже всего того, что Варриш и ему подобные могли придумать для истязания кадетов.

Мои руки слепо гладили ее спину и плечи, правая рука нежно скользнула по щеке, а потом погладила ее волосы. Я прижал ее к себе, сомкнул руки на ее спине в чрезвычайно крепком объятии, замер так на несколько мгновений, будто правда мог спрятать от всего проклятого мира в кольце своих рук.

[indent]— Ты в порядке, — моих губ коснулась слабая улыбка. Но она угасла, когда я отстранился и разглядел ее лицо, то выражение, с которым она на меня смотрела.

[indent]— Вайолет? — конечно, я знал, что за такую несообразительность в иных обстоятельствах она могла бы мне от души врезать и никто бы ее не обвинил. Но для меня реальность снов была иной, разум был затуманен, и трудно было мыслить, как наяву. Но если что-то во мне осталось, так это потребность быть рядом с ней. Рефлекторная, неотвратимая. Для этого не нужно было строить длинные логические цепочки. Это просто моя суть.

[indent] Существует три типа женщин, чьи характеристики и модель поведения уже на слух дают возможность художнику ваять либо с восторгом, либо с дрожащими руками, и предварительным зарядом антидепрессантов. Образ – королева: завышенная самооценка, неспособность здравой коммуникации с мужскими организмами среднего класса, требовательный тон даже там, где природа велела вести себя скромнее, верхом на амбициях. Реакция данного на больших страшных волков подобна реакции серы на огонь. Образ – пресвятая дева: первоначальная директива заключается в сборе заблудших овец, даже если овцы овцами не являются, наивности как у младенца, от чего данный тип слишком часто страдает, падает и поднимаясь… начинает сначала. Реакция на волков: старается переодеть в сострадание, приложить подорожник и оправдать обезглавливание сотен несчастным случаем. И образ – проблема: увидел в поле зрения? Беги не оглядываясь. В расширенной формулировке не нуждается. Наёмница, из разряда генномодифицированных продуктов великой мать её генетики, мало того, что имела членскую карту клуба третьего типа, ещё без сомнения стояла во главенстве. В чём капитан Касл не сомневался и на секунду. Узрел ослепительную улыбку, перенасыщенную крупицами уверенности и дерзости – начинай отсчёт. Именно по этой причине, Фрэнк решил форсировать передвижение боевого состава, тактично приврав на плюс четыре минуты.

[indent] В годы абсурдной активности любителей погонять по ночным улицам, капитан на собственной шкуре ощутил, как склонность гражданских ломает понимание большого, сложного механизма. Стоит беспринципному куску мяса придумать сказочный бред, заправленный острыми фактами и социальной щекотливостью, машина срабатывает по щелчку, поднимая градус с нуля. Так ком голубиного помёта превращается в городскую легенду. Конечно, существует обратная закономерность: когда правдивый язык воет истину. Только этот пункт чаще вычёркивают из списка. Да здравствует эра умалишённых детей и генератора ущербных знаний.

[indent] Вскользь поймав косой взгляд девушки-офицера, Фрэнк, не подав вида продолжил акцентировать внимание на окружении, оставленное за спиной. Ниже склона, куда уверенно следовала группа, была широкая тропа, подходившая для передвижения средних габаритов транспорта. Поэтому двигаться не составляло труда. Сеть военных бункеров капитан обнаружил не сразу, но, благодаря навигационным разметкам внутри укрытия (куда Касл проник впервые), определился. Конечно, имеющееся оборудование на вооружении Швеции отнюдь не тянуло на золотую медаль, но тем не менее, обитателями острова Эстертёрн было сооружено превосходное укрепление. Толстостенные бетонные перегородки с массивным армированием, череда бункерных дверей на титановой основе, отдельные резервуары для провизии и объёмные пространства спальных комнат. Определённо, шведы понимали масштабы бедствия. Вопрос: где они сейчас? Подобной подготовки с количества ресурсов хватило бы удерживать позиции не меньше месяца… Вопрос оставался вопросом. Сейчас важно обеспечить безопасность и медицинскую помощь выжившим.

[indent] Инфракрасный сканер задребезжал мерцанием, стоило Каслу приблизиться к бункерной двери. На небольшой асфальтированной площадке перед входом, мёртвым обелиском стоял грузовик с тентом. Следы выжженной земли и развороченные куски металла могли говорить о затяжном бое, и о безуспешных попытках тяжёлой техники врага вскрыть врата убежища. Тяжёлый стон торсионов привёл ворота в действие.

[indent] – внутрь. быстро. – подстёгивая чужие сомнения скомандовал капитан, и как только все вошли в просторный ангар для контейнеров, Касл ударил по красной кнопке, чтобы запереть за собой титановую блокаду. Спустя несколько минут, Фрэнк выполнял роль экскурсовода. Автономное питание бункера позволяло поддерживать яркое освещение и должную температуру воздуха, вдоль затяжных коридоров на полу значилась разметка разноцветных линий.

[indent] – связь с внешним миром полностью отсутствует. – тихо заговорил Касл, неспешно следуя по направлению зелёной черты. – расположение узлов обозначается цветами на полу. зелёный: выход из бункера, их три. красный: медицинский блок, лазарет. синий: спальные отсеки. жёлтый: командный пункт. сержант, как с навыками оказания доврачебной помощи? – девушка незамедлительно кивнула, в столь молодом возрасте стать пушечным мясом при звании говорило о многом. Девочка с взглядом взрослой женщины, понимавшей откуда растёт ад. – вопросов нет. следуйте по указателям красной линии, всё необходимое имеется. понадобится помощь, каждый узел оснащён селекторами армейского типа. я на связи. Турман… – вполоборота поймав наёмницу в поле зрения, Фрэнк тихо выдохнул. – на пару слов… – когда бойцы покинули пространство ангара, капитан неспешно обернулся к живому воплощению чужих неприятностей.

[indent] – касательно твоего вопроса: мы находимся на независимом архипелаге Эстертёрн. Швеция. остров осаждают автономные механизмы с разнообразным вооружением. плюс: фундаментом огневой мощи является техника времён первой мировой, это отвечает на второй твой вопрос: да, есть вероятность задержать, убить… не исключено. минус: из собранной мной информации вывод: кто-то способствует развитию механизмов. после нескольких столкновений с противником, я выявил закономерность: усиление брони, установленные на вражеские машины компоненты, нахождение рядом с которыми может привести к летальному исходу… актуальная задача: дальнейший сбор информации, поиски доступных источников, минимальные столкновения с подавляющими силами противника. вопросы? – привычки никогда не изживают себя, вне зависимости от ситуации и средств. Поэтому Касл не ожидал от наёмницы беспрекословного послушания. Снабдив девушку основной базой, Фрэнк едва было двинулся по направлению жёлтой линии.

[indent] – … и ещё… не используй при солдатах кличек. не создавай лишних проблем, которых и без того хватает. – уверенным шагом направляясь к центру ориентирования и картографии военного штаба, капитан бросил через плечо. – если голодна, рядом с жилым отсеком есть столовая. холодильники полны провизии. возникнут вопросы, следуй по жёлтой линии.

[indent] Монолог перед наёмницей оставил вязкое ощущение недосказанности, и лёгкий тон неприятного осадка. Каратель. Прозвище, повешенное грязным клеймом, при озвучивании которого гражданские прячут детей в подвалы. Большой страшный волк с позорной репутацией, один из самых разыскиваемых преступников, безжалостный убийца с маниакальными наклонностями. Список можно раскрывать до бесконечности, вот только от данности фактов капитану не холодно, не жарко. Единственное, вызывает мерзкую неприязнь, когда люди со всей серьёзностью называют отставного офицера Карателем. Это не прозвище, не кличка, не способ запугивания сучьего сброда, а слово, радушно подаренное социальной мясорубкой.

[indent] Касл внимательно изучал мерцающие точки на настенной карте. Пальцем переводя от одного островного края до другого, Фрэнк перемещал магнитные флаги, пока не почувствовал за спиной движение. Оставляя тактические размышления, капитан обернулся, чтобы вновь встретиться взглядом с фанаткой эффектных выходов. Взор девушки вызвал двоякие ощущения.

[indent] – установленные в интересующих меня точках сигнализаторы, говорят о массовом скоплении противника. они что-то ищут, или кого-то… у тебя возникли вопросы? если нет, понадобится твоя помощь в подготовке для дневной разведки.

♫
- Альбус проиграл, когда поставил на тебя, - те двое, что держат его, ослабляют хватку, и Ремус падает на землю, словно тело разом лишается всех шарниров, спине мокро, горячо и больно, но больнее гордыне, неизвестно откуда взявшейся. - Они не пойдут за тобой. Так ему и передай.

Ага, словно он сам этого не знает. Ремус судорожно дергает губой, скалится окрашенным в красное ртом, выходит почти жалко и, разумеется, бесполезно, Фенрир стыло смотрит и улыбается в ответ смотри, как надо, а потом уходит, лес проглатывает его спину, спины его стаи, едкую перекличку запахов, дробь шагов еще долго пульсирует в голове, или это шумит кровь - не разберешь. Дерьмовое завершение дерьмовых трех месяцев.

Глупо бежать на стену и удивляться разбитому лбу - пусть ко всем последствиям Ремус готовится заранее, как перед прыжком в воду, прорабатывает сценарии, даже самые плохие, в поле теория все равно захлебывается, барахлит, идет в разрез с практикой, и это тоже, в общем то, ожидаемо. Кто-то слышит и обещает поддержку, кто-то не планирует выбирать, кто-то выбирает силу Фенрира или страх перед ним же - Люпин слишком точно видит отдельные составляющие, чтобы не понимать целой картины. Они безнадежно опаздывают. Он уже не сможет до них достучаться.

Недостаточно оборотень, недостаточно маг. Не такой смелый, как Джеймс, не такой сильный, как Сириус. Слишком в себе, чтобы сейчас, сталкиваясь с внешним миром, не расшибаться раз за разом. Кажется, есть время привыкнуть, но и от него Ремус отмахивается в наивном стремлении верить.

Даже сейчас, ни один раз столкнувшись с недоверием, неприязнью, где-то с отчаянной ненавистью - ее он доносит до Лондона в ушибленной ноге, рубцах на лице, в любовно повторяющих детские шрамы полосах когтей Фенрира на спине - Ремус уверен, синяки ничего не стоят, можно и упасть. Главное - встать после.

Ему все еще удается обмануть себя. А других?

Когда дорога обратно все-таки заканчивается - сил на аппарацию не остается вовсе, приходится использовать перевалочные пункты, порталы, помощь сочувствующих Ордену - Ремус будто смаргивает оцепенение, заземляется от звука ключа, проворачивающегося в замочной скважине, тело движется машинально, он даже не помнит, как снимает магическую защиту. Кажется, здесь он тоже не совсем к месту - в той степени, в которой выбивается в первой вылазке в Нью-Форест, серьезный и начищенный до блеска, как сикль, так и сейчас, потрепанный, пропахший зверьем и лесом, будто промахивается мимо шумного города, оставленного за порогом.

В этот раз тишина ощущается почти враждебной. Люпин в нерешительности замирает в прихожей, словно разом погребенный под копившейся усталостью. Что не так? Когда это меняется? Почему инстинкты, обострившиеся за последнее время, реагируют так, словно он все еще среди незнакомцев, один, совсем один?

Глаз цепляется за кожаную куртку Сириуса, небрежно брошенную на диване. Да, вот оно - они всегда дожидаются друг-друга, старательно прикрываясь затянувшей книгой, включенным телевизором или не скрывая намерений, взволнованно, так по-собачьи. В этот раз по-другому, но что страшнее -
Ремус, так долго, много и мучительно думающий о Блэке все время своего отсутствия, оказывается совершенно неподготовленным к встрече не в голове, но в действительности.

Словно с выходом Сириуса из его комнаты начнется сражение, в котором Ремус снова безнадежно проиграет.

смольные кудрявые пряди щекочут кожу нежную и бархатную, март посмеивается тихо и землю теплую под стопами босыми чувствовать перестает - октябрь его в их танце импровизированном подхватывает, кружит, за поясницу аккуратно придерживает и талию, носом к шее весны юной жмётся, шепчет что-то увлеченно на ухо самое, и на душе младшего бутонами пёстрыми любовь цветет, насыщенными ароматами и оттенками распространятся через прикосновения ответные, когда пальцы мягко в волосы октябрьские зарываются, массируют, гладят. братья и сёстры все разошлись давно, и только они вдвоём у костра остались: октябрь, чтобы следы празднества божеств замести, что отмечали наступление поры ноябрьской, и март, потому что привык с октябрём рядом быть, под боком у брата старшего или же плечом к плечу. но любо всего было, когда вот так - напротив, чтобы в глаза друг другу заглядывать пред рассветом пламенным, устилающим свод небесный и прогоняющим ночь до захода солнца следующего. в эти секунды лучи первые не слепят, но греют, даже когда зима у порога самого оказывается, даже когда по утрам на траве угасающей первая изморось появляется. марту тепло, и он знает, что и октябрю - тоже. в такие минуты тишины, нарушаемой лишь смехом собственным и шепотом осени золотой, тепло обоюдным становится, желанным, необходимым. в октябре тонуть хочется, зарыться в его душу под самые рёбра - там и остаться.

- октябрь, - март зовет его скромно, носочками земли так и не касаясь - лишь стоп чужих, так и повиснув на плечах осенних, - мне кажется, что... - он волнуется, взгляд его бегает неумолимо по чертам золотым, огибает веснушки, линию губ, затем к глазам возвращается и в груди трепетный всплеск случается, как вспышкой в небе ночном он проходится, мерцание от звезды упавшей оставляя дымкой за собой следом, - нет, я уверен...

уверен, что это будет страшно - губ октябрьских касаться своими, будет колко, как от роз, шипами покрытых, как от игл морозных, от которых кончики пальцев мерзнут по утрам. как от любви безответной, неправильной, чуждой. но выходит не страшно совсем - у осени вкус пряный, хвойный, в нём аромат чувствуется, что касается воздуха перед ливнями и грозами, стеной землю дробящими; он целует октября, и октябрь целует его в ответ, крепче к себе жмёт, ладонями ворошит спину, по позвонкам хрупким проходится, воздух выдыхает прямо на кожу мартовскую, и в поцелуе этом невинном настолько же, насколько и желанном, улыбается. у осени вкус любви, и весна юная задыхаться в нём готова каждый раз, как в первый.

вдох-выдох

н и к а к

те же руки, в которых март покой всегда находил, его же и душат, губят, трахеи рвут нещадно и кровь из жил пускают, с наслаждением звериным созерцают, как жизнь под их гнетом и указкой гибнет. руки октябрьские на шее его сжимаются крепко, из них не вырваться - март подсознательно понимает это, хотя и дергается инстинктивно, всхлипывает, хрипит, умоляет безмолвно остановиться, перестать, опомниться. но в глазах осени нет ни отзывчивости, ни сочувствия, там бельмо мазутное, ни блеска, ни любви прежней, какую март знал и в сердце собственном берег трепетно из года в год, сезон каждый и день, что они вместе проводили. он ни образа, ни голоса, ни души не узнает того суженного своего, что и любовником и спутником стал - это было существо, только пытающееся на октября прежнего походить, иллюзию поддерживать и в мрак вгонять после, когда надобность скрывать себя пропадала, когда клыки можно было обнажать смело и когти вонзать в плоть нежную. весна юная сопротивляется, но эти попытки подобны капле в море - темное, глубокое, бездонное. октябрь - тот, кем он сейчас предстал перед мартом - этим трепыханием жалким лишь наслаждался, питался болью и страхом, паникой, комом засевшей в горле.

никак не вздохнуть

- прости, прости, прости, прости меня, я не хотел, - слёзы хрупкие по щекам дорожки стелют тонкие, они о лицо брата гроздьями бьются, лицо охладевшее, утратившее оттенки румянца, жизнь всю ту, коей была полна младшая осень. у сентября взгляд пуст и безразличен, он направлен в небо серое, прорываясь сквозь ветви, тенями мрачными укрывающими поляну заснеженную, что кровью орошена была алой, ещё свежей. кровь сентябрьская и мартовская смешались воедино, но не помогало это никак, не было ни результата, ни успехов, и марту дурно от осознания, что не сработали силы его в этот раз, не помогли, не спасли, жизнь не дали, - мне так жаль, сентябрь, вернись к нам, умоляю, пожалуйста, - март с шепотом тихим к груди чужой склоняется, в надежде малейшей, что крупицей держится под ребрами, но меркнет, стоит первому гарканью врановому послышаться издали. он не хочет смотреть, не хочет видеть, не хочет принимать то, что октябрь уже скоро здесь будет, скоро его дух неладное не только чуять будет, но и собственными глазами увидит воочию, что брат его младший погиб - погиб как животное, зарезанное ни за что, и март виновен в том был; не уследил за апрелем, не успел остановить, и сентября тоже спасти не смог. против кинжала февральского даже кровь первой весны не имела веса, - прочь! убирайся отсюда! - апрель его плеча даже коснуться не успевает, лишь руку тянет, но март предостерегает его заведомо, сторонится, отпирается, не желая тело сентября оставлять вот так; но и чтобы октябрь с апрелем встретились вот так... он не может допустить этого, иначе кровь прольётся снова, снова смерти, снова крики, снова ничего, кроме боли, - оставь меня, я встречу его один.

октябрь не проронил ни слова, когда показался минутами вечными позже. чёрной пернатой тенью он пал наземь, чуть поодаль от фигуры мартовской и тела брата своего осеннего, в нескольких шагах от них остановился, и марту в миг этот невыносимо страшно стало - от разочарования чужого, от горечи потери, от предательства собственного и подставы; именно так его поступок и выглядел, ведь именно он сентябрю встречу эту предложил, пусть и не зная, чем она обернется в последствии, - я не знал, что так будет, - признаётся он октябрю честно, тот рядом на корточки присаживается, оглядывает ладонь мартовскую, полную крови и лепестков расцветших - этой самой ладонью март зажимал ранение в груди сентябрьской, словно до сих пор надеясь, что вернуть брата к жизни сможет, - я просто хотел, чтобы всё было, как прежде, - когда не было войны этой безумной, когда они жили все вместе, когда никому не приходилось правоту доказывать свою в решениях, что так или иначе смерть за собой влекли, губили души; сперва людские, а теперь и братьев собственных, - у меня не вышло.

он ладони свои окровавленные наконец отрывает от сентября, взглядом их окидывает коротким - порезы болят невыносимо, будто разрастаясь вширь с движением каждым мимолетным, но что его боль в сравни с той, какая сейчас на октябрьской душе покоилась? весна на него глаза поднимает и из последних сил себя сдерживает, чтобы не одернуться испуганно - осень молчит, но в молчании том скрыто гораздо больше, чем могут передать слова на всех языках им известных, - октябрь, я.. - он запинается, понимает, что молчать следует и ему, если учесть сентябрьскую повторить не желает. но ему так чертовски жаль. он сделал бы всё возможное, чтобы остановить это, чтобы не дать этому случиться, чтобы сентябрь жив остался. но всё, что может юная весна - вслед спине октябрьской смотреть, когда тот тело брата на руки поднимает и, не оборачиваясь, обещает, клянётся - если март попадётся ему в следующий раз, он от души его оставит только растерзанные ошмётки.

март не сомневается, что обещание то искреннее

ласточка в когтистых лапах пищит жалобно и отчаянно - весна юная не рвется освободиться сама, но взгляд направлен на птицу, душе столь родную, что о помощи взывала, словно дитя новорожденное, у которого первый день жизни отнять были готовы. он слушает глас октябрьский, слушает все те речи ядовитые, под гнетом своим давящие, уничтожающие, словно пяткой к земле сырой и трухлявой придавливающие, заставляющие грязь глотать, от того и вздохнуть никак не выходит, - не надо... не трогайте её... - он хрипит из сил последних, и октябрь, недовольный явно тем, что жертва в руках его звук издать сумела и в речь тот сложить, давит ещё сильнее. у марта глаза закатываются, он уже не видит перед собой ни зала просторной кухни, ни теней мрачных сгустки, чёрного как смоль взгляда октябрьского - радужку чернота та заполнила полностью, и март в образе его видел уже кого угодно, только не осень золотую, сердцем любимую. прежде, чем во тьму бездонную опуститься, он силуэты чужие видит в любовнике своем, но даже те воспоминаниями о себе резали нещадно, добивали безжалостно, никаких прав весне не оставляя на то, чтобы всё исправить суметь.

нож февральский поперек горла глубоким надрезом движется, движением резким и безжалостным, но не марту совсем предназначенному - октябрю. у апреля месть и ненависть слепая к брату, что за годы войны исказился не только внешне, но и внутренне, души поглощая голодно, словно пустоту они могли заполнить от потери сентября и ноября. апрель не понимает, что без октября не выйдет запечатать тиранию зимнюю, апрелю плевать, но марту - нет. годы, что он провел в темнице октябрьской, пускай и лишили его сил, лишили рассудка, лишили всего, чем весна гордилась раньше, даже предназначение свое в зачатии жизни - все это не было марту подвластно после пыток генерала золотого нескончаемых, после тех дней, когда октябрь душу его пожирал и с собственной сплетал, чтобы брат юный его верной и беспомощной игрушкой стал. март потерял себя, но он не мог потерять того, кого любить продолжал отчаянно и безвозмездно, веры не теряя в то, что октябрь однажды станет прежним.

он любовь свою заслоняет собственным телом хрупким и не жалеет об этом, даже когда кровь из надреза глубокого льётся потоком сплошным, когда из горла не может проронить и звука из-за связок перерезанных, когда силы последние покидают его окончательно, и лишь душа трепыхаться начинает в оболочке, предчувствуя гибель скорую. ему страшно умирать вот так, но куда страшнее было бы видеть, как умирает октябрь, и он вновь оказался бы бессилен, не смог бы спасти осень от участи страшной. лучше он, чем октябрь; он ведь так виноват перед осенью своей, ему так жаль.

юная кровь сочится из горла и с губ, март только пытается руками до пореза дотянуться, перехватить, прервать хоть на мгновение, чтобы в последний раз в глаза октябрьские заглянуть и увидеть, что всё это - не зря, но темнота в собственной лазури возникает быстрее, колени бьются о каменную гладь, тело младшей весны обмякает прямо перед октябрьскими ногами, прежде чем с губ срывается тихое, ранимое и преданное, - прости

выдох-вдох

н и к а к

щеки пламенем горят колючим и жгучим, октябрьский голос - в этот раз март уверен, что это точно была его золотая осень - вырывает из глубин тёмных как из под толщи воды, лёд пробивает и марта на поверхность вытягивает; весна вдох глубокий делает, надрывный, трепещущий. задыхаться продолжает, ртом воздух глотает, плечи его вздрагивают судорожно и взгляд по комнате озирается опасливо, - я... я... - он слов не находит подходящих - все они колом встают даже не в глотке, а прямо под ребрами, и клетку грудную рвать страхом и отчаянием продолжают. имя собственное из уст чужих проходит по сознанию как против шерсти, и март разрываться продолжает меж желаниями бежать и прятаться или прильнуть к октябрю вновь, поддаться соблазну пленительному, но погубить способному в момент единый, - мне страшно, - он повторяет вновь одно и то же, слово за словом, как заведенная механическая игрушка с ограниченным набором фраз, в голову попросту не лезут мысли, он не знает, что ему теперь делать, не понимает, хочется просто не быть, пропасть, исчезнуть, - это всё из-за меня, я всё испортил... сначала сентябрь, затем эти души, это из-за меня они тебя губят, я их впустил, я виноват, мне жаль, я не хотел, не хотел, не хотел... они здесь... тоже из-за меня?...

голос срывается с каждой потугой на всё более и более тихий и сиплый хрип, пока совсем не сходит на нет - март волосы на себе рвёт, те волосы, что из светлых прядей начали темнеть, смолью той же покрываться от страха и паники, что в темнице годами накоплена была. ласточка в ладони, к груди прижатой, трепещет, она плачет вместе с весной беспокойно, плачет и ждёт, а затем затихает.

октябрьский рык разрезает пространство надвое, на до и после, демоны и духи перед ним на колени падают, пресмыкаются послушно и испаряться дымкой начинают один за другим, а март тем временем оторвать взгляд заплаканный и раскрасневшийся от октября не в силах - от того, как резцы его острее становятся, в длине вытягиваясь, чернильная слюна с губ его стекает, руки дрожат, ладони покрываются то ли шерстью, то ли грязью, мхом густым и темным, пеплом покрытым чернеющим. март помнит. этот образ ему в кошмарах снился, наваждением казался, но теперь всё на места становится, не плод фантазии это вовсе, всё явь, всё воочию - ужас его первородный захватывает душу любимого, поглощает осень золотую безжалостно, лишь воспоминания о ней оставляя.

- октябрь... - март ладонью свободной к лицу его тянется - она подрагивает в ужасе, но всё равно к скуле октябрьской жмется на страх и риск свой, - октябрь, умоляю, вернись ко мне, - душа весны юной беспокойна, в агонии нескончаемой бьётся под рёбрами, вопит и кричит о том, что бежать нужно, но март вопреки инстинктам лбом ко лбу октябрьскому жмется; ему не противен ни сок желез, ни образ искаженный, ни запах гнили лиственной и компоста, вот только рык и глас нечеловеческий опомниться призывает -

б е ж а т ь

распахнутая настежь дверь кажется чересчур далёкой, и март, уже оказавшись за порогом, едва вспоминает, как расстояние то преодолел: по стеклу разбитому, по сухоцветам, на пол сваленным, по лужам крови собственной и слюны зверя, опираясь о стены, о мебель, заваливаясь в бок и едва не падая на каждом шагу от невозможности равновесие удержать, но он всё же выбирается из дома. над головой его небо гибнет, чернеет, там стягиваются тучи и громыхает гром где-то в дали, мерцает, ослепляет молнией на мгновение, оглушает, страх наводить продолжает - сама природа в ужасе едком находится, состояние своё в нестабильности полной выказывает. ветер сухой, вздохнуть полной грудью снова не выходит.

н и к а к

у марта в голове тишина, какой там никогда не было - он несется сквозь лес ветвистый, и ветви те щеки его режут нещадно, лязгают и хлещут, следы оставляют, но даже они незаметны в моменте, пока звуки все вокруг заглушены биением сердца собственного. оно стучит с каждым шагом всё сильнее, вот-вот вырваться готово, горит и разрывается на части - к нему ласточка, к груди прижатая крепко, жмётся, попискивает тихо и лапками своими за ладонь мартовскую цепляется. но он оставить её должен, сберечь, сохранить ей жизнь несмотря ни на что, даже ценой собственной - он оставляет её в неглубокой ямке под корнями величавого дуба, ямка та на расщелину похожа, куда забраться не так просто - корни древа помехой тому служат, - оставайся здесь, я вернусь за тобой... если смогу, - он не может обещать, что цел останется, что не окажется разорван на части или сожран заживо - не после того, что во взгляде октябрьском узреть успел за секунду до того, как ноги сами подорвали его с пола, но ласточку он листьями жухлыми и ветвями мелкими накрывает, прячет, а сам бежит дальше, уводя запах свой от места этого как можно дальше и глубже в лес. спотыкается, бьётся коленями и локтями, лицом проезжается по земле, но на конечностях подрагивающих всё равно встаёт и бежит всё дальше, уже едва разбирая дорогу перед глазами.

дороги здесь и нет вовсе - есть только жар и шум дыхания чудовищного, что в спину аромат прелых листьев гонит. есть глухой звук клацающих зубов, он то по правую сторону разносится, то о левую слышится, март теряется, чувствует себя зверушкой, в ловушку загнанной, когда на лес опадает густой ливень, грузными каплями бьющими в лицо и одежду делающую тяжелее в разы, насквозь промозглой.

лес этот всё больше начинает напоминать образы из кошмаров... нет, воспоминаний прошлых, где октябрь его в душу свою погибающую пустил
и март по глупости своей беду на него там же и навлек - все эти черные силуэты безжизненных и прогнивших деревьев и пустошь, покрытая смогом и пеплом вдали

прямо как в кошмарах, но слишком реальных

из них не сбежать

н и к а к

Гавань

Отрубленная голова весело скатывается по ступенькам и всё затихает. Уэйд расправляет плечи и шумно выдыхает, оглядев зал. Трупы лежат практически везде.

- Это была хорошая вечеринка, парни. Обожаю террористов. Что с ними не делай - никаких угрызений совести. Вот, парень явно знает о чём я говорю.

Уэйд весело подмигивает дохлому чуваку с автоматом в заднице, а потом вытаскивает нож из своего плеча.

- Нет, серьёзно, парни. Я прям отдохнул, разгрузился. Спасибо.

- Мистер Пул.

Голос настолько неожиданно звучит сзади, что Уэйд подпрыгивает на месте, резко разворачивается на звук и выхватывая пистолет.

- Ебать тебя в уши семифутовым членом! Какого хрена?!

Тёмная тень отделяется от стены.

- Не стреляйте, мистер Пул. Я пришёл поговорить.

Уэйд цокает языком и опускает пистолет. Правда недалеко, потому как тень подозрительно рогатая.

- Ты ещё кто такой, мистер сюрпрайз мазафака?

Фигура ступает на свет и Уэйд видит старика с серым лицом, который кутается в зелёный плащ. На голове у старика золотой шлем с изогнутыми рогами.

- Ты нахуя шлем у Хиддлстона спиздил, додик?

Старик чуть изгибает бровь.

- Мистер Пул, меня зовут Локи. И мой шлем принадлежит мне. И я не знаю кто такой Скрытый Камень.

- Ладно, забей. И что богу понадобилось от простого наёмника?

Локи качает головой.

- Не такого уж и простого. Я наблюдал за вами, мистер Пул. Точнее мистер Уилсон.

- Нихуя себе! Ты может ещё и личность Бэтмена знаешь? Ладно, если ты пришёл, то тебе что-то от меня нужно. Сколько платишь и кого нужно убить? Конечно, нужно быть ебанутым, чтобы работать на Бога Лжи, но ещё больше ебанутым нужно быть, если отказать ему, когда он сам явился по твою душу.

Старик улыбается, отчего становится похож на Гринча.

- Я же говорил, что вы не простой наёмник. Вы прекрасно понимаете ситуацию. Никого убивать не нужно. Точнее, это не ваша цель. Давайте я расскажу подробности…

Земля-хрен-пойми-какая

Выжженная серая пустошь под серым небом. Тусклое солнце светит будто нехотя.

- Похоже на мою историю браузера после того, как я её почистил, - бормочет Уэйд. - Пусто, но все догадываются, что совсем недавно тут было то ещё дерьмо.

Песок шелестит под ногами, Пул не торопясь идёт вперёд.

- Во вселенной пони было веселее. Я никогда тебя не забуду Понипул. Ты навсегда в моём сердечке.

Уэйд достаёт из-за пазухи “дорожную карту”, как её назвал Старик-Локи. Этот кусок пергамента способен находить обходные пути в Мультиверсе, ведя к цели через несколько вселенных. До следующей точки перехода ещё топать и топать.

- Всем нужны какие-то камни, артефакты, шлемы, будь они трижды неладны. Хоть бы один хер подошёл и сказал: “Пул, найди самую вкусную чимичангу с сычуаньским соусом.” Хотя тогда бы я её съел, конечно, - Дэдпул вздыхает.

Где-то вдалеке слышен мерный рокот, как будто бьют огромные барабаны. И по  направлению звука он звучит с противоположной стороны от той, куда нужно идти. Это не может не радовать. Пул только ускоряет шаг. Ему вот совсем не хочется встречаться с источником этих звуком. Пусть это лучше останется загадкой.

Примерно через полчаса он добирается до нужного места. Полуразрушенная кривая башня из серого камня. Рокот стал заметно громче и Уэйд шарит руками по каменной кладке. Вот! Еле заметная руна. Он надавливает пальцем и проваливается в пустоту.

Ад-или-типа-того

- Да ебать! Серьёзно?! - Пул оглядывается по сторонам.

Багровое небо, кривые скалы, реки расплавленной магмы. Один из филиалов ебучего Ада.

Сразу несколько рогатых тварей, которые до этого занимались своими демоническими делами, то есть жрали что-то неприятное на вид, поворачивают свои головы. Глаза загораются красным пламенем и существа начинают медленно приближаться к Пулу.

- А впрочем, ещё больше, чем террористов, я люблю демонов. Их ещё приятнее кромсать. Зовите меня Думгайпул, сучки. IDDQD, уёбки!

Он выхватывает катаны и бросается в бой. Судя по “дорожной карте” ему нужно к той высокой башне.

Румпельштильцхен, как и всегда, не сильно церемонился: громыхал мебелью, язвил и стучал тростью по полу и по ботинку, словно так сложно было скромно занять место в пространстве и не пытаться казаться таким… неприятным. Мистер Голд вел себя иначе, более сдержанно и воспитанно, с немалой осторожностью, но Румпельштильцхен неизменно провоцировал всем собой, привлекал внимание и удерживал его. Джефферсон ещё не успел сфокусировать взгляд на реальности, но уже растянул улыбку до ушей, одобрительно хмыкнув. Румпель мог сколько угодно паясничать и эпатировать публику или чье-то конкретное общество, но Шляпнику это никогда не доставляло дискомфорта. Во всяком случае, такого дискомфорта, который сложно было бы вынести, хотя многих, — и Джефферсон был тому свидетелем, — Тёмный мог довести до нервного тика лишь одним своим появлением.

Шляпника все устраивало. Экспрессия и гонор были куда понятнее и безопаснее, чем бесчеловечное молчание, когда сложно понять, что там на уме: не представляет ли собеседник в данный момент, как сносит тебе голову с плеч… Что хуже всего, так это безразличие. Если уж Румпельштильцхен замолчал или отстранился — значит, ты где-то ошибся и в чем-то разочаровал его. Так что... Пусть лучше уж будет злой, но неравнодушный! Чем когда заявится в твой дом и направит на тебя пушку, чтобы выяснить причины несанкционированных визитов в его лесную резиденцию. О, Мистер Голд весьма устрашающе молчал, когда как Румпельштильцхен был той собакой, что делала больно по-другому. В открытую, ведь с магией нельзя иначе.

Эта скучная городская реальность требовала разбега подольше на пути к выполнению целей. Ужасно. Никакого внезапного магического трюка, способного решить почти любую проблему или заживить раны, что сейчас было бы так кстати. И даже Румпельштильцхен, наконец пробудивший в себе воспоминания, был бесполезен в этом вопросе. Против проклятья Злой Королевы они были бессильны. Были просто людьми.

Значило ли это, что интерпретировать вопросы про здоровье можно было как акт проявления заботы? Ну, это не противоречило логике их отношений. Самое странное во всей этой ситуации было то, что Джефферсону такое проявление неравнодушия было привычно. Миры и существа в них могли бесить мага, но Шляпник не помнил, чтобы Темный когда-либо отворачивался от него.

Зато помнил (стыдливо этой темы почти не касаясь), что однажды отвернулся сам — очень надолго, и наивно полагая, что навсегда.

…Но вот они здесь.

Джефферсон снова и снова возвращается к нему, действительно — как бродячий кот. Без стыда и совести. Словно бы это норма — так нагло и до одури честно, вваливаясь в частную собственность жизнь Темного, обаятельно улыбаться ему и просить защиты. Должно было бы хоть раз быть стыдно, но совесть Шляпника уже давно будто под сонным проклятьем; это случилось задолго до Сторибрука, да и, к счастью, Румпельштильцхен не из тех, кто нуждался в угрызениях совести, своих или чужих. На полу перед грозной фигурой Шляпнику сейчас самое место. Ведь коты так и заглаживают вину за то, что вели себя вредно: вертятся в ногах, бодаются и не смотрят в глаза пока их не погладят?

Тыльной стороной ладони Джефферсон потер глаза и сфокусировал взгляд на возвышающейся фигурой. Тут же нервно сглотнул от осознания нелепости своего положения: полулежа на полу, весь потрепанный, оправдывался за свою неудачу. Ведь у него была только одна задача, хоть и со звездочкой. Это не отменяло того, что по итогу вышла какая-то дичь.

— Не дождетесь, — оптимизм и сарказм шли рука об руку в образе Шляпника, но он и правда не спешил помирать или отвечать на вопросы Голда серьезно. — Ну, выпал из окна, с кем не бывает… — Чем больше правда будет похожа на шутку, тем проще Шляпнику смириться с неудачей. — Прыжки — это по моей части, помним. Помянем.

Кошки всегда приземляются на лапы, иначе не объяснить отсутствие кровоподтеков на теле Джефферсона. Исключение составляли ладони, но он не мог разглядеть их в полумраке дома, только ощущал характерную саднящую щекотку. До обработки ссадин он тоже не дошел. Он чудом-то до хижины доскакал на одной ноге и не запутался в последовательности бытовых действий. Хорошие наводящие вопросы Румпельштильцхена — как раз для того, кто закинулся наркотическими обезболами и потерял пару часов где-то на отшибе бессознательного, — направили Джефферсона в нужное русло размышлений.

В присутствии Темного соображать становилось легче, как и ориентироваться наощупь в ощущениях материального мира, к которому относились не только вещи, но и собственное тело. Джефферсон подтянул к себе ноги, поморщился от болевых ощущений, однако перелома не обнаружил. Затем сквозь ткань узких и уже где-то рваных брюк обхватил пальцами щиколотку и несильно нажал на контрольные точки в мышцах, отчего — ожидаемо, — зарычал и сообщил, что у него явно растяжение в нескольких местах и ушиб грудной клетки, потому что дышать почти невозможно. В обычной жизни он Румпелю мог бы закрыть собой обзор, а сейчас, растерянный и смущенный своей уязвимостью перед кем-то очень важным для себя, сделался каким-то маленьким.

Взгляд зацепился за трость мистера Голда, и рациональность горькой мыслью о точно такой же слабости в (самом опасном) человеке напротив вдруг свалилась бетонной плитой ему на голову — Румпельштильцхен здесь, потому что сам нихрена не может изменить. Два бесполезных уязвимых тела, две точки в гигантском мироздании, что неспособны поручиться и за свою жизнь. Сторибрук ломает сильнейших. Хорошо, думается Джефферсону, что он-то уже давно сломлен.

— ...конечно, идея попить чаю с одиноким мужчиной, шляющимся ночью по лесу, в его огромном доме показалась ей надежной идеей, но тут, ладно, признаюсь, пустил в ход обаяние. И ее тоже связал. Ну так, несильно, чтобы могла выбраться. — Очевидно, что отвечать на вопрос "зачем", бессмысленно, потому что Шляпнику просто было скучно и хотелось этому приключению добавить эффекта зловещей долины. — А дальше полнейший сюр начал происходить, клянусь.

И под многозначительным взглядом Голда, Джефферсон выложил ему, что было дальше; и про то, как сбежал сразу после падения, потому что Шляпа все еще не заработала, и про то, что оставил ее на месте двойного преступления, и про седативные из шкафчика, и что, скорее всего, раз начало отпускать, у него стесан весь правый бок от плеча до колена. Затем Шляпник коротко резюмировал:

— Жить можно, но сложно.

Вот это да! Стоило ему подобрать одно-единственное правильное слово, и Амора взорвалась потоком слов, от которых у юного бога лжи брови полезли на лоб. Пожалуй, он сам не ожидал, что эффект окажется таким сильным, но Амора представляла из себя комок эмоций, которые только училась держать под контролем, нужно было лишь подтолкнуть... И вот уже, кажется, она сказала куда больше, чем хотела бы выдать.

Каким наслаждением было бы теперь зацепиться за любопытную оговорку, чтобы только заставить ее извиваться в объяснениях и краснеть! Но... К превеликому сожалению, у Локи были другие планы.

И все же, он не смог удержаться полностью.

- Из-за Тора? Хм. А он еще не предлагал тебе засадить эти грядки морковью? - пошлая шутка слетела с языка прежде, чем он бы смог задуматься о ее уместности. Если что, всему виной ее декольте. Он ведь видел, как она смотрит на его брата. К счастью для девушки, отвечать не требуется. Если она еще невинна, то, скорее всего, не поймет намека. Только смутится, сбитая с толку, и будет выглядеть невероятно мило с раскрасневшимися щеками.

Локи слушал ее, стоя беззаботно опершись на ствол дерева, скрестив стопы в запылившихся с дороги сапогах. И смотрел на нее так, будто пытался на глаз определить, уж не заболела ли бедняжка. Ее речи губили ее. Еще немного, и он решит, что она влюбилась - но вряд ли в него. Таким, как она, больше нравится Тор. Или они так думают до поры до времени. А может, она сама не знает, чего хочет?... Так или иначе, мысли девушки путались в его присутствии, и разве он мог этим не воспользоваться? Ах, соблазн! Но нет, довольно с нее, в этот раз он решил сжалиться над ней. Возможно, потому, что при этом свете золотистого солнца, рассеянного под сенью листвы, она выглядела удивительно хорошенькой.

И еще лучше она показалась ему, когда вдруг стала отчитывать за безрассудство. Это было... мило и... неожиданно приятно. Такая дерзость была ей к лицу. Но вот она осеклась, приняв его любопытство за гнев.

- Мог что? - с деланной строгостью спросил Локи. Весь вытянулся, отходя от дерева, и продержал эту маску ровно столько, чтобы она начала извиняться, как какая-нибудь служанка, за которую он принял ее при их первой встрече. А потом рассмеялся: - Оставь это. Со мной ты можешь говорить без опаски.

На самом деле ее реакция была великолепной. Как раз такой, на которую он рассчитывал, и даже лучше. Ему нравилось это ее внезапное смущение, когда она вспомнила, что он все-таки принц. Но что она могла поделать? Его слова были ловушкой, в которую она не могла не попасться. Его слова были переливающимися на солнце очаровательными змеями, что прокрались в нужные закоулки ее души и поселились там, перепутанные с ее собственными мыслями. И воззвали к потаенным эмоциям, к отчаянным запретным желаниям. И вот уже она сама дает ему лучший подарок: просьбу сделать ровно то, что Локи и так намеревался. Был то идеальный расчет или везение? Застать ее здесь и сейчас в этих раздумьях... Возможно, помогла интуиция. Все получилось настолько хорошо, что удивление на лице Локи было абсолютно искренним, когда доверие, смешанное с мольбой, полилось из ее глаз на него. Живительный нектар. Безумная власть над этой хрупкой девчонкой. Локи не хотел быть жестоким с ней, и все же чувствовал эту - тоже запретную - сладость власти с будоражащей горечью адреналина, превращавшую его язык в опасное оружие...

Но стоило ей понизить голос, и Локи понял: то было не просто доверие и не просто просьба. Амора надеялась через него добиться своих целей. Умная. И Локи поможет ей, разумеется. Только все будет не по-ее. Но он будет осторожен. Никакого вреда, ни зла, только маленькая невинная шалость, она ей понравится.

Он сделал осторожный шаг навстречу, почти синхронно с ее шагом к нему, и позволил себе забрать пучок трав из ее руки, стебелек к стебельку, так что их пальцы не единожды соприкоснулись. От нее и самой пахло травами и землей, хотя она была скорее садовым цветком, затесавшимся меж полевых по ошибке. А иногда казалась ему туберозой, отчаянно мечтающей быть украшением хрустальной вазы, не ведая, что в том ее смерть.

- Тор никого не слушает, - Локи поморщился и сделал вид, будто увлечен разглядыванием незамысловатого букета: "какое зелье можно из этого приготовить?" И он бы нашел ответ, если бы не думал о другом.

Он явственно представил, как Тор шутя протащит его по пыльным плитам двора - каждая косточка отозвалась ноющей болью - или просто поднимет на смех, если Локи озвучит ему нечто подобное. "Устраивать поменьше гроз"! И продолжит делать то, что делал. У Тора на уме только битвы, ими он грезит - да еще, конечно, девушками, но не настолько, чтобы оставить первое ради второго. Нет, у младшего из принцев была идея получше.

- Сожалею, моя леди, у меня тоже нет власти над погодой. Но... - теперь ли семенам его слов упасть в бережно подготовленную почву? Тон его голоса не стал как у заговорщика, хоть был не громче ее, но сулил надежду, озарение. Он, Локи, ведь всегда отыщет ответ на самую сложную загадку. Потому она и доверилась ему, не так ли? - Я знаю, как помочь твоему горю. Известно ли тебе, прекрасная Амора, что золотые яблони растут не только в саду Фригг? Я видел одну далеко отсюда, в... ты опять будешь меня ругать, если я скажу, где. И нам с тобой определенно оторвут головы, если я отведу тебя туда. Но... только если узнают.

Но никто не узнает. Он был там сотни раз, прятался там часами, потерянный для всех; ни Тор с высоты туч, ни взор Хеймдалля не мог найти его в том маленьком убежище на краю мира.

- А еще там завораживающе красиво, - добавил он, удерживая ее взгляд, и не озвучил мысль до конца лишь потому, что она восприняла бы ее как издевку. "Как твои глаза."

Высокомерие, в котором они могли бы соревноваться, словно на дуэли, накаляло комнату до электрического треска в воздухе.

Локи выложил перед Старком все карты, которые заготовил в своих рукавах и которые были нужны. Расставил акценты, где надо. Даже дал ему возможность почувствовать себя в чем-то умнее, чтобы усыпить его скепсис. Казалось бы, иллюзия Локи была совершенной. Определенно, одной из сложнейших, что он создавал когда-либо ради одного человека — в особенности, смертного. Это должно было бы польстить Старку, между прочим, будь он способен оценить происходящее со стороны. Игра актерская тоже не подкачала. В конце концов, разве он просто так был прозван богом обмана? В своем мастерстве он не сомневался. И все же, кое-чего не учел... Тони Старк не верил Стрэнджу.

И потому решил, что справится сам. Послал, по сути. Обидно. Упрямо, глупо, ну что за осел! Всего один шаг отделял его от нужного решения, и он предпочел шагнуть в пропасть.

Но это уже было не важно. По сути, убеждать его до победного конца и не требовалось, иллюзия должна была работать ровно до этого момента. Сам того не ведая, Старк выдал именно ту информацию, которая была необходима трикстеру.

Он изменился в лице. Нет, маска Верховного никуда не делась: Локи не собирался возвращать себе истинный облик, пусть Мстители и дальше верят в его кончину. И все же, сначала удивление, а потом что-то злое, что-то очень несвойственное Стрэнджу исказило на миг его черты, едва прозвучали эти самые слова. "...занят возвращением артефактов из рук Гидры..." Его глаза расширились, затем сузились, и наконец в них отразилось презрение и глубокое разочарование во всех землянах разом.

— О... Тогда ты мне бесполезен, — наверное, Стефан мог бы сказать и это со злости, но, по правде, Локи уже не слишком беспокоился о деталях. — Благодарю за информацию.

Он встал, рука с двойным кольцом очертила в воздухе круг-другой, и позади Тони открылся портал. Куда именно? О, в этом и заключалось все веселье.

— Обратно, говоришь? Прошу, не стесняйся.

С этими словами он махнул Плащику, и тот тут же подтянул Старка за воротник — с кресла долой и поближе к порталу. Чашка кофе пролилась на пол, пачкая паркет, ковер, дорогую пижаму Тони, самого Плаща левитации — словом, все, на что только могли брызнуть остатки бодрящего напитка. Кажется, лишь плюшевый единорог Эдди чудом избежал такой участи, спасенный прочной хваткой Железного Человека (а может, это он спасал своего героя?) Локи между делом подумал, что ему нравится эта игрушка и было бы неплохо оставить ее себе, просто так, веселья ради, но увы. Тут без шансов. Не устраивать же за него драку?

— Пока-пока! — он подтолкнул Тони в пространственную дверь, помахав ему ручкой, и золотой круг сомкнулся.

Локи с облегчением сбросил образ Стрэнджа, пнул ногой оставшееся пустым кресло. Иллюзия схлынула волной со стен Санктума и его гротескной мебели, обнажая комнату замка в Асгарде. То был не главный золотой дворец и даже не центр столицы — так, личное прибежище Принца Лжи, которое он отстроил за века на месте старых руин на малоприметном утесе. Удобный форпост, откуда так легко сорваться в путь по другим мирам или просто укрыться от глаз всевидящего стража. Сейчас же замок оставался запасной резиденцией, где можно было отдохнуть на время от царских забот. Но не в этот раз. Тяжелые думы не оставят его, и впереди еще много дел. Это ведь только начало.

слушаться голосов в голове — дурная идея. игнорировать их — тупая. атрей достаточно имел опыта в вопросах предсказаний, вещих снов и пониманию различных знаков, чтобы просто взять и не реагировать на очевидный зов. голос, просящий о помощи; о награде; об ответах, в которых атрей нуждался. очень подозрительно дух во снах проходился по всем пунктам, которые могли быть интересны локи. но, если его это и смутило, то точно не отвернуло от идеи проверить. в конце концов ... вдруг это действительно будет лазейкой к поискам йотунов?

поиски продолжались и атрей не жаловался. почти. внутреннее упорство не позволяло признать, что все следы, пути и возможности превращались в ничто. будто бы, если и существовали где-то йотуны за пределами девяти миров, то они уже попросту сгинули. он каждый раз возвращался к ангрбоде ни с чем: ни собирали зацепки, прокладывали новый путь и атрей повторял все заново. он не жаловался — вслух точно нет. если он мог им помочь, если мог их найти, то он приложит к этому все усилия. остальное неважно. за этой целью не замечаешь, как на тебе отражаются годы.

не может же оказаться, что они действительно оказались с ангрбодой одни с мешочком неприкаянных душ и необитаемым миром в качестве наследства. так ведь?

он ждал ловушку; ждал чего угодно; но, когда понял — удивился. перед ним простиралась греция.

атрей узнал этот мир далеко не сразу. ощущал знакомую силу, будто перекликающуюся с его, а потом наткнулся на разрушенный храм. увидел изображения и статуи тех, о ком рассказывал отец, и все понял. шок перешел в чистый восторг, что на какое-то время локи вовсе забыл цель своего появления здесь. он на родине отца! все суровые [и одновременно исполненные тоски] рассказы отца о греции тут же вспомнились. кратос рассказывал время назад, что его родной мир сумел восстановиться. атрей даже рта не успел открыть, как отец ответил отрицательно на очевидное невысказанное предложение. теперь его дом тут и никак иначе.

оказавшись тут не особо намеренно, он все же решил вести детальные записи. потом отцу все покажет, как вернется. возможно, призраку спарты не стоит откликаться на зов сомнительных голосов и видений. его сыну, теоретически, тоже, но атрей, снова таки, был поглощен поисками и возможностями. и даже потенциальная опасность не страшила — он успел повидать много всякого. вряд ли греция внезапно удивит чем-то необыкновенным, правда?

атрей знал место, которое ему показывали видения. мертвый город, подземелье и зеленое пламя там — оно просачивается с трещины в стене. очень похожей трещины на то, которую атрей очень хорошо знал и даже видел в других мирах. обычно, с них начинался конец. он слышал голос той, что желала защитить этот мир от угрозы — и почему-то звала атрея к себе. возможно, взамен на помощь он получит больше информации? хотя, шанс побывать на родине отца уже казался каким-то невероятным подарком. первые несколько дней локи не мог сдержать любопытства.

жаль только местные не хотели говорить о мертвых городах. там воевали и умирали боги — и будет лучше, если земля сама заберет те проклятые места навеки.

[indent] — что ж.

атрей выбрался из небольшого городка, где проводил эти дни, чтобы снова вернуться к руинам старого храма. он спрашивал обо всем, но не спросил, почему это место не отстроили. некоторые части фрески он даже перерисовал себе, чтобы потом показать отцу. на записи всего уходило достаточно времени, но атрея этот процесс успокаивал и позволял обдумать свои дальнейшие действия. получается своеобразная медитация.

из нее его выводит ощущение чьего-то присутствия. он рывком захлопывает дневник, а после поднимается на ноги. свободная рука по инерции тянется к луку за спиной. но, перед атреем не какой-нибудь монстр или кто-то еще — молодая девушка.

[indent] — ммм, ты приходишь в этот храм тоже? я не хотел помешать. — просто дежурные фразы, чтобы расслабиться. — я атрей. — он мог бы сказать локи, но греческое имя тут ему очень пригодилось. хотя, как он заметил, некоторые местные определенно чуяли в нем бога или, как минимум, не человека. обычно он избегал таких — не хватало еще лишних проблем. сейчас атрей подумал, что за эти несколько дней эйфории и чистого любопытства он немного забыл о своей первоначальной цели.

кое-кто бы сказал, что проблемы идут с ним нога в ногу всегда — посему избежать не выйдет.

сожженные огнём ярости бога войны сады элизия щедро орошены кровью; слёзы наполнили воды священной реки стикс, вышли из берегов. вечное забвение, вечное блаженство — всё стерто, всё утеряно, не осталось ни суда, ни кары, ни покоя.
  души воют, души тоскуют, потерянные, забытые. нет проводника и нет пути.
души тянутся к теплу; родному, человеческому, как родительское обещание держать за руку и никогда не отпускать.
на месте былого невозможно возрастить новое. мир живых сияет, переливается огнями человеческой страсти и желаний. наступила эра людей, и люди ведут мир к новому подъему и новому падению. мир мертвых стоит тенью, уходит в забвение и безвременье, лишь божественная искра способна позволить вернуть лишь часть утраченного.
каллиопа утратила слишком много, чтобы вновь обретать и вновь терять. в ладонях остается совсем немногое, тлеющий огонек посмертия. она бережет его, укрывает от ветров, находя в меньшем большее.
она стоит, что статуя, недвижимая, вечная, будто бы всегда была и всегда будет частью заброшенного храма, ожив, подобно галатее, лишь только под чужим взглядом. короткая россыпь звонких колокольчиков — смех. такая резкая реакция почти что умилительна.
слова юноши – едва-едва, почти что мальчишки – высекают на мраморном лице озадаченность. пророк? дар слышать далёкий шепот богов исчез истлел пеплом последнего алтаря старого порядка. дар видеть видеть проклят и высшим порядком и смертными, в вечности мешается время и безвременье, прошлое и будущее, узрев всё, никогда не сможешь больше ничего увидеть.
выдох — привычка глупого тела, которому никогда больше не понадобится воздух. но нужно время — и в вечности его более чем предостаточно. возможно, их разговор занимает считанные мгновения, а, быть может, ветра унесли с собой уже века. на губах расцветает улыбка, скромная, знающая  только ей одной ведомую тайну.
– можно ли назвать это место храмом, если бог давно его покинул? – пальцы проводят по колонне; на кончиках остается вековая пыль, то же осталось и от богов. -  нет уже и тех, кто его воздвиг. — взгляд скользит вверх, доходит до украшенной акантом капители. дальше — небо под  совиным крылом. она бы не откликнулась, не вышла в мир живых, если бы не посчитала это важным. где-то сокрыт ответ, «почему», но не здесь.
— посмотрим, какой из тебя атрей. — слегка щурится, возвращаясь взглядом к совсем юному лицу, не обремененному тяготами взрослой жизни лицу. и все же в светлых глазах есть совсем древняя, застарелая печаль — не его, но которой его короновали. лучи солнца путаются в его волосах, превращая медь в золото. — каждому имени надо соответствовать.
старые воспоминания остаются старыми воспоминаниями, но выступают достаточным негласным испытанием для юноши. на мгновение каллиопа хмурится; давать испытания — удел богов, едва ли к ним возможно отнестись, едва ли это нужно. она подходит ближе, садится туда, где до этого сидел атрей, почти зеркально копируя его позу. ей нечего записывать или зарисовывать, лишь помнить.
— ты выглядишь дальним путником. — на его плечах будто бы до сих пор можно было уловить запах мороза вечной зимы. той, которая никогда не сможет наступить в их краях. — что привело тебя сюда? — их земли всегда славились героями, но все саги уже были давно написаны. все подвиги давно совершены, не у кого добиваться милости или от чьей ярости необходимо спастись. — ты что-то ищешь? — слегка подается вперед в любопытстве.
каллиопа решила не искать; оставить всё в распоряжении судьбы, оставить возможность — и наблюдать, что выйдет в итоге. от зова и обещаний в груди тяжелое предчувствие грядущей беды. так было уже,  и так сбылось. и все же будто бы та возможность, что она оставила, стоит прямо перед ней.

Ороро грустно улыбнулась: Пеппер Поттс, сама того не зная, высказывалась, практически дословно повторяя риторику ненавистников мутантов – только что не призывала из-за этого самого пресловутого дискомфорта убивать его источник.

– Силы не так важны, важно то, как именно ты их используешь, – заметила она, – возможно, если бы вы лично встретились с Чарльзом, вы бы так не говорили. Потому что мало кто из людей так любит человечество, как он – несмотря на то, что люди далеко не всегда относятся к тем, кто отличается от них, радушно. И всех нас, своих учеников, он воспитывает в этой любви.

Ороро не стала говорить о том, что даже Чарльзу не всегда это удавалось – и именно потому, что он старался не читать чужие разумы как открытую книгу, позволяя подопечным совершать ошибки и делать собственные выборы, без его влияния.

– Мои извинения, – она наклонила голову, – мисс Поттс, возможно, я неверно оцениваю ситуацию, но позвольте обрисовать вам все произошедшее так, как это вижу я. – Монро сделала паузу в несколько секунд, собираясь с мыслями, после чего продолжила:

– Отношения людей и мутантов никогда не были абсолютно безоблачными, потому что это естественно – опасаться того, что ты не понимаешь, чего боишься, того, что может нести угрозу. Так было всегда, и мы, мутанты, привыкли к подобному отношению. Когда ты взрослый – то, если ты внешне ничем не отличаешься от людей, ты стараешься не демонстрировать свои таланты направо-налево, чтобы не привлекать внимание и не триггерить людей. Но дети-мутанты в этом плане беззащитны. Они ещё не научились владеть своими силами в достаточной мере, плюс чаще всего они не могут постоять за себя – почти все они – это напуганные и травмированные подростки, которые легко могут пойти вразнос и погибнуть. В нашей школе несколько десятков таких детей, – голос Ро потеплел – воспитанников Школы она искренне любила и всеми силами стремилась дать им всем почувствовать себя любимыми и принимаемыми со всеми своими недостатками, – и мы, наставники, работаем не только над тем, чтобы дать им образование и возможность управлять своими силами, но и дать им чувство дома – особенно тем, кто этого дома по той или иной причине лишился.

Ороро облизнула губы: все же долгие речи были чаще на Джин, но посылать ещё одного телепата было слишком рискованно, даже если этот телепат – красивая женщина.

– Мы стараемся не привлекать внимание, просто жить, хотя, конечно, не скрываемся, так что если задаться целью, найти нас не составит труда. Хрупкое равновесие нас вполне устраивает – мы не хотим воевать с людьми за право жить. Но тут мистер Старк устраивает пресс-конференцию, после нее пресса выдает ряд статей негативной направленности в вопросе мутантов – и в итоге мы, руководство, видим скачкообразный рост нападений на наших подопечных. Да, чаще всего это делают подростки и молодежь, но они делают это в группе, то есть можно говорить о координации как минимум на низовом уровне. Худший вариант – это если выяснится, что и эти нападения скоординированы кем-то ещё.

Женщина сделала паузу, позволяя собеседнице уложить эти кирпичики в имеющуюся картину мира, и добавила:

– Не все мутанты настроены так, как Чарльз. Я не буду утомлять вас подробностями, это попросту ни к чему. Но среди нас есть и те, кто считает, что именно мутанты должны быть главными на Земле – пастухами, железной рукой управляющими стадом овец. И после актов агрессии со стороны людей их ряды наверняка пополнились, – она поджала губы; пусть она понимала мотивацию Магнето, но вот его деятельность, по мнению Монро, лишь усугубляла ситуацию.

– Два года назад привычный всем, даже нам, мутантам, мир рухнул. Мы узнали не только о том, что не одни во вселенной, но и о том, что внешний мир далек от дружелюбия и с радостью сожрет Землю, если у него появится такая возможность. Поэтому, мисс Поттс, я пришла к вам за советом. Вы лучше, чем кто-либо из живущих, знаете Тони Старка, и знаете, что ему стоит говорить, а о чем лучше даже не заикаться. Я, от лица мутантов, настроенных лояльно и дружески по отношению к человечеству, намерена заключить с ним союз. Сказала бы военный – но пока мы не на войне, – Ороро чуть приподняла уголки губ, давая понять, что это шутка.

– В случае нового нападения извне мне очень не хотелось бы воевать не только с иномирцами, но и с мутантоненавистниками, и с собратьями с иным мнением.

Она взглянула в глаза Пеппер.

Что ж, плести кружево дипломатических формулировок – не ее сильная сторона, но, может, ее прямолинейность и откровенность будут оценены по достоинству?

— Думаю, вы своими глазами всё увидите, — хмыкнул Тони. — Не знаю, кем будет следующий Верховный.
Со стороны могло показаться, что инженер задумался над вопросом и ответом на него, но он ничего больше не сказал, вернувшись всем умом к работе. Просто он поймал себя на мысли, что не очень хотел об этом думать в принципе. Вопрос слишком серьёзный и сложный, чтобы вслух сейчас давать на него даже предположительный ответ.
Мужчина в своей жизни знал очень многих достойных и талантливых людей. Но, даже если с концами вычеркнуть из списка вероятных кандидатов отказавшегося Стрэйнджа...
Старк и себя-то не считал подходящим для этой роли. Сейчас, когда у него в руках оказалась эта сила и ответственность, он не мог представить никого, кому можно было их передать с уверенностью, что мир после этого останется в сохранности. Не в последнюю очередь не представлял из-за того, что никому не пожелал бы подобной участи.
Тем, кто хотел эту силу — тем по-умолчанию титул нельзя было отдавать. А среди достойных...
Возможно, что это была еще одна причина, почему Винашти не отмели с ходу кандидатуру случайно подвернувшегося новичка. Ответственных идиотов такого уровня во всей вселенной маловато.
Вопросы пасынка чудом не пролетели мимо, хотя за те несколько минут Старк успел утопнуть в деталях собаки окончательно.
— Если знаний достаточно, то сейчас это скорее просто ресурсоемко, ну и зависит от сложности поставленных задач. Это уже не такая новая сфера и есть, на чем учиться — в ряде вопросов все грабли уже оттоптали до тебя, а где-то — и до меня. Если ты сталкиваешься с задачей, на которую нет готового ответа — вот тут-то и начинается настоящая работа, которая показывает, чего на самом деле стоит столкнувшийся с задачей инженер, — Тони оглянулся сначала на парня, потом на голограмму помощницы. Точно, он же еще в больнице ему обещал выдать конкретные наводки. — Пятница, выведи ему списком наиболее адекватные учебные заведения. С пометкой, что на бостонское у меня зуб за кривые дизайны. Еще есть учебные потоки и стажировка в моей же компании, но там нужны приемлемые знания по точным наукам и хотя бы базовые — по механике. Ну и нужно понимать, что прицел этих программ изначально был в подготовке профильных специалистов для Старк Индастриз — но это тоже ступенька, с которой можно войти в сферу и посмотреть на неё более углубленно.
Мужчина поймал еще одну мысль, покрутил её в уме, но решил всё-таки озвучить.
— Ну и там попроще инструментарий. Часть того, что ты здесь видишь, я сам создал для себя и под свои задачи, многие процессы упрощены максимально в целях экономии времени — потому, что я могу себе это позволить, а как раз-таки времени у меня зачастую ни на что не хватает. Если начинать чему-то всерьёз учиться в этой сфере выше уровня любителя по интересам, то есть смысл начинать с азов и без упрощений. Старомодным это только кажется. За пределами этого помещения ничего подобного у тебя не будет. Умение делать точные расчеты без компьютера под рукой неоднократно спасало мне и моим близким жизнь.
На этом моменте Старк оставил Герри переваривать услышанное и сопоставлять это с данными от Пятницы, полностью погрузившись в свой проект. Если перспектива отточить точные науки во всей их красе его не отпугнет, потом они еще поговорят об этом.
Дело шло относительно бодро. Ту часть сборки, которая тем или иным образом повторялась или не требовала исключительно личного внимания, Тони перепоручил манипуляторам под четким управлением Пятницы, и гибкий каркас постепенно обрастал «мясом» из приводящих его в движение механизмов. Сам Тони существенную часть времени просидел за микроэлектроникой и энергоцепями.
Старк был, в основном, в себе, хотя краем сознания ему было даже интересно, на каком часу наблюдений парень заскучает и уйдет.
— К теме о том, почему этот конкретный «пёс» будет уникальным и неповторимым, хотя сам проект будет отдан фирме в производство, — нарушил вдруг собственное затянувшееся молчание изобретатель, когда много часов спустя оторвался от процесса — и то только затем, чтобы достать деталь, которая давно была убранав сейф в одном из скрытых рабочих стеллажей. Достал он оттуда портативный дуговой реактор, который плотно сидел в его грудной клетке еще всего лишь чуть больше полугода назад. Устройство, помещающееся у него на ладони, всё еще работало. — Ему единственному не будет требоваться подзарядка.
Даже его бронекостюмам она требовалась, пусть даже их энергосистемы были в разы совершенней тех, что были доступны на открытом рынке. Он с трудом и потерями отбил эту технологию у террористов, когда она попала им в руки — с их подачи очень быстро стало ясно, что если он продолжит её воспроизводить и развивать — она может утечь в массовое производство, и тогда станет совсем невесело. Пусть вопрос карманного и мощного источника энергии продолжит хотя бы частично лежать в его личном ящике Пандоры.
К тому же — для текущих бронекостюмов он уже не подходил, разве что снова окажется в грудной клетке пилота. Но этому не бывать.
Старк довольно долго, с учетом всего темпа работы, сидел и рассматривал реактор. Последнее, что осталось от старого Экстремиса.
— Но дело не только в этом. Сам-то реактор, как источник энергии, можно воссоздать. Дело в его составных, поскольку он разрабатывался для проекта по кибернетике, изначально — как эдакий экспериментальный кибернетический имплант на базе Экстремиса для безнадежных случаев в медицине. Этот реактор сначала спас дорогого мне человека. Потом он спас меня, и спасал четыре года. Всё это время он был моим вторым сердцем. Долго рассказывать, как я тогда до такого дошел, но он фактически заставлял мой организм и его нервную систему функционировать. Такой человек-полукиборг с ним мог бы жить очень долго, но для моего геройского образа жизни технология оказалась слишком уникальной и тупиковой. Когда пришлось к ней экстренно прибегнуть, у меня, судя по всему, не было возможности просчитать все вероятности, и многие вещи пришлось решать на ходу. В ней никто из моих знакомых не мог без меня разобраться, я сам оказался единственным опытным образцом удачного и полномасштабного её применения, в итоге я не мог развивать и дорабатывать её, или даже хотя бы просто чинить или удалить, без риска убить себя любой попыткой с ней манипулировать. Я в любом случае был бы жив только до момента, пока работает реактор, поскольку даже замену исходному устройству создать и произвести чужими руками оказалось невозможно. Потребовалось два бога, чтобы выковырять это из меня.
Старк взглядом, полным иронии и воспоминаний, всматривался в яркое голубое свечение устройства, отдающего лёгкой приятной вибрацией. Такой знакомой и привычной... до содрогания.
— Несовершенная технология. Но она спасла двух человек. Даже трех, этот конкретный двух. Есть еще один живой образец, созданный теми, кто пытался просто воссоздать эту технологию без моего участия — смогли воссоздать лишь частично, — Тони еще немного помолчал в задумчивости. Поздний прототип Алана был лишен недостатков старого Экстремиса и шероховатостей первичной конструкции экспериментального устройства, не имевшего ранее аналогов, но и был ограничен в возможностях, которые носителю предоставлял. По крайней мере, Алан исцелился от травм и его жизнь от реактора больше не зависела, просто удалить его теперь без серьёзных последствий будет очень трудно. — Его структурный код — в каком-то смысле часть меня, до сих пор. Он станет основой для всей психомоторики и рефлекторных реакций этого пса. Реактор подарит еще одну жизнь. Этот пёс будет собой до тех пор, пока работает это устройство.
Только договорив Тони понял, что ему было важно проговорить это вслух. Слушает кто-то или нет — дело уже десятое. Несовершенная технология, но в ней было заложено слишком много личного, а с заимствованием этих наследных от него данных робот мог считаться в какой-то мере живым. Именно поэтому он уникален и мог быть лишь один. В нем буквально была частичка создателя. Рукотворная звезда из его груди, заменяющая сердце.

Если бы Фил верил в проклятия, он бы решил, что на него наслали что-то вроде удвоения всех проблем каждые сутки. Мир в очередной раз на грани разрушения – впрочем, как и всегда, только теперь ставки снова повысились, – давление со стороны правительства все усиливается, и хотя самому Филу было наплевать на них, они мешали работать. Но это все было несравнимо с его личной трагедией – потерей агента, которая стала для него одним из самых близких людей, почти дочерью. И кто бы мог подумать, что осложнять все будет тот факт, что она жива? Наверняка смириться и отпустить было бы легче, будь она мертва, а не реши она стать одиноким борцом за справедливость. Каким-то образом это было лучше и хуже одновременно.

Фил лично занимался ее поисками, и каждый раз, когда она ускользала от него, он чувствовал, будто теряет частицу самого себя. Повезло, что она не умеет скрываться так, что даже Щ.И.Т. бессилен, и когда в соцсетях всплывает очередное видео, на котором едва попавшая в кадр Дрожь (кто вообще придумывает эти имена?) «разрушает» город, Коулсон не теряет ни минуты и тут же выдвигается на место.

– Где же ты, Дэйзи? – себе под нос пробормотал Фил, осматривая место происшествия. Что здесь случилось? На кого она наткнулась? Ей нужна помощь? Фил так хотел найти ее и так боялся посмотреть правде в глаза. Вокруг не было ничего, что помогло бы ему найти Дэйзи. По крайней мере так он думал, пока не заметил повреждение на углу здания, словно кого-то швырнули в стену. Недолго думая, Коулсон шагнул в узкий переулок, постепенно ускоряясь, с каждым шагом напоминая себе не надеяться слишком сильно.

Он попал в какой-то лабиринт домов, то теряя надежду, то находя ее снова. Асфальт под его ногами слегка задрожал, и он прекрасно знал, что это значит. Пульс участился; наплевав на то, что случайно может задеть и его самого, Фил побежал к ближайшему выходу на улицу, вдалеке он заметил почти неразличимый силуэт Дэйзи – она беспомощно упала на землю, а он ускорился, доставая оружие. В этот момент сердце кольнуло так сильно, что заставило его остановиться, опершись одной рукой о стену. Только не это. Только не сейчас. Попытка сделать вдох отдавалась мучительной болью. Филу столько раз удавалось ускользать от смерти, почему сейчас? Коулсон попытался сделать шаг, понадеявшись, что и в этот раз у него получится провернуть фокус, но тело подвело его, и вместо этого он погрузился в полный мрак.

Когда Фил открыл глаза, он оказался в совершенно другом месте. Это абсолютно точно не был Лос-Анджелес, да и ни на какую другую известную ему местность не было похоже. Коулсон осмотрелся кругом, пытаясь не поддаваться накатившей на него тревоге.

– Нет... не может быть... – тихо произнес Фил, мотая головой. Она не могла снова ускользнуть от него. – Дэйзи! – из груди вырвался отчаянный крик, словно это могло что-то изменить. Он потерял контроль. Кто-то помешал Филу, но кем бы он ни был, Коулсон не собирался сдаваться. Дэйзи нужна помощь, он должен найти способ вернуться обратно как можно скорее, и никто и ничто не сможет его остановить. Какая ирония: он и не подозревал, что этим кем-то является он сам.

Чтобы совладать с эмоциями, Фил прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Почему-то он чувствовал себя иначе, все его снаряжение пропало, а левая рука... снова ощущалась настоящей. Закатив рукав, Коулсон заметил, что рука и правда на месте. Какого черта? Что с ним сделали? В самый очевидный и вероятный вариант он отказывался верить.

Услышав приближающиеся шаги, Фил резко развернулся, с подозрением смотря на возникшую, казалось бы, из ниоткуда девушку. Так это она все устроила? Или она, как и Фил, оказалась здесь случайно?

– Что это за место? Что со мной произошло? Кто вы? – и он ждал четких ответов, он не собирается церемониться.

Я  знал, что рано или поздно этот момент настанет. Несмотря на всю заботу, всю веру в меня, проявленную Вайолет, все поиски возможного лекарства, знал. Знал и готовился как мог. Продумывая не один, а несколько возможных планов действий. И все равно какие-то переменные стали для меня неприятным сюрпризом. Как, например, собственный кузен, который должен был занять мое место как герцога Тиррендора, должен — хотелось ему или нет. Мне тоже не хотелось. Я ненавидел политику и все то лицемерие, в ней необходимое. Но мне пришлось, и что-то я никому на это не жаловался.

Не то, чтобы эмоции исчезли прочь, когда я перешел последнюю черту, нет. Но стало проще подавить некоторые из них. Скрыть подо льдом. Но иные отринуть было сложнее. Гнев, тщеславие… Да основных бича всех вэйнителей. И когда я злился, вены на моем лице становились заметнее, когда я слышал оправдания Боди о том, что он просто хотел помочь.

— Не повторяй хотя бы мои дальнейшие ошибки, — холодно сказал я, на что он ничего не ответил, но все равно поплелся за мной.

Гаррик выглядел до предела измотанным  и потрясенным свалившимися со всех сторон новостями, но все равно решил пойти за мной. Потому что без него этот проклятый план мог бы закончиться пшиком, едва начавшись. Нас должно быть трое, чтобы скрыться от всевидящих очей Мельгрена. А еще чтобы мы могли вовремя ретироваться при необходимости.

Хорошо, что Тэйрн не мог сжечь меня. В смысле, не мог, если бы и попытался. Но я знал, прекрасно знал, как хотелось. Иногда самому хотелось ему это позволить. Я не мог позволить использовать себя как оружие, чтобы навредить Вайолет, Сгаэль и всем остальным. Мне было отвратительно осознавать, сколько власти надо мной имеет мой так называемый мудрец, и что я не могу сам разорвать эту нашу связь.

Конечно, я рассматривал возможность внедриться в число вэйнителей и саботировать их деятельность изнутри. Мне, Малек меня побери, к этому не привыкать. Но мудрец мог управлять мной как марионеткой — и буквально, подвешивая в воздухе, и фигурально, пробираясь в мои кошмары. И плевал он на мои годами оттачиваемые ментальные щиты.

Я думал о том, чтобы разорвать связь между мной и Сгаэль, хоть и какая-то крошечная часть моей души и знала, что это ошибка. Сгаэль не бросила меня, даже когда имела на это полное право.  Даже родная мать ушла, не сказав ни слова на прощание, а она осталась.

Я знал — они убьют ее, вопреки всем обещаниям. Не нужно было отличаться особым умом, чтобы понять, что так и завершается их обряд инициации. И ублюдки типа Джека Барлоу сами готовы были принести голову своего дракона на блюдечке ради доступа к силам и сокровенным знаниям. Да плевал я на их знания, если они имели такую цену. Ради Сгаэль я бы убил себя, если уж не мог убить Бервина.

И вот она сама решила вновь выбрать меня. Я знал, что с тяжелым сердцем. И это было не первое трудное решение, которое ей и остальным драконам нужно было принять в тот день.

Еще одно сражение спустя мы покинули Аретию, улетая на юг с шестью драконьими яйцами. Я, Гаррик, Боди. Как же, блядь, сложно это было. И не получать от Сгаэль ничего, кроме глухого молчания, даже когда мы еще могли говорить. И держать под контролем вечную жажду, которую можно было бы изрядно утолить, выпив из драконьих яиц всю ту магию, которой они были напитаны. И тоска от того, что мне пришлось оставить позади.

Я цеплялся за эту глухую тоску, как за спасительную соломинку. Позволял ей заполнить меня всего, чтобы тень Вайолет снова оказалась рядом. Снова шептала мне, что для меня еще ничего не кончено, хотя я прекрасно знал, что это не так. Может, для Боди еще есть шанс, а для меня — нет. Хотя если кто-то и сможет доказать обратно, то только она.

Я помнил осознание в ее взгляде, когда она увидела мое преобразившееся лицо. Боль и тень сомнения. Но она все равно вопреки здравому смыслу не бежала прочь. Выслушала мой план, заверения, что другого пути нет, и в итоге согласилась.

Я вовсе не хотел, чтобы она чувствовала, будто я ее использовал. Я думал о нашей свадьбе еще до поискового отряда и остовов, и Данн меня разрази, мне представлялось что-то иное, не та маленькая и печальная церемония. Когда тот мерзкий напыщенный индюк с Гедотиса елейно рассуждал о брачных контрактах, я уже думал только об одном таком.

Брак с вэйнителем — затея бессмысленная, но к тому моменту у нас не осталось других вариантов. Разумным было бы оставить ее, позволить жить новую жизнь, без привязки ко мне. Но не только мое собственничество не поумерилось с новым статусом. Неудачный выбор Боди сыграл свою роль.

Вайолет не только была самой могущественной всадницей. Она была милосердной и терпеливой по отношению к людям, а мне этих качеств не доставало.

Корона Тиррендора, метафорическая или нет, была бременем, а не призом, и как же меня раздражала в Катрионе эта зацикленность на регалиях. Может, за этим и скрывалось нечто большее. Но мне не особо-то хотелось копаться в ее намерениях настолько глубоко.

Вайолет не рвалась к власти, но она для нее подходила. И все же звание герцогини будет не только бременем, оно будет защищать ее. Покуда вэйнителей игнорировали так долго, что не было никаких законов, которые могли аннулировать брак с одним из них. Ассамблея, включая собственного брата, должны были помочь ей. Нужно было не полагаться на кузена и вводить ее в курс дела раньше, да что толку жалеть об этом теперь.

Мне совсем не хотелось возвращаться на острова. Каждая клеточка тела, зависевшая теперь от магии, как раньше от пищи и воды, этому противилась. Но мне нужно было обучить Боди контролю. И, конечно, заручиться важным союзником.

Королева Аннбриэля приняла нас с еще меньшим радушием, когда увидела состав текущей делегации. Переговоры были утомительными, как и любые другие переговоры. Яиц было в два раза меньше запрошенного, но все же больше нуля. А яйца означали не только драконов. Яйца означали, что когда они проклюнутся, вся земля здесь пропитается магией. Наверное, это и было конечной целью вэйнителей. Контроль над всей магией, отнятый у наездников и у самих драконов.

Пусть их не смущало то, что я кажусь бессильным. У меня были трюки в рукаве, и королева не была дурой. В итоге финальное решение осталось за Данн — я бросил вызов королеве, и на этот раз, вооружившись парными мечами, смог победить. Местные жители были грозными воинами, и если их правильно вооружить, станут отличным дополнениям к воинам с Зехилльны.

На чудеса гостеприимства все равно рассчитывать не приходилось, да я и не особо ожидал. Здесь хотя бы не пытались задурить голову так же отвратительно, как на Гедотисе. Хорошо, что сейчас меня это мало заботило.

И все же драконам было тяжело на островах, поэтому мы вскоре улетели на маленькие незаселенные острова у побережья Поромиэля. Здесь магия еще была. Видимо, вэйнители не стали на них размениваться.

И здесь же была и опасность. Я знал, что здесь мудрец сможет дотянуться до меня. Мне не нужно было спать, но тогда требовалось больше магии. Я видел, как паршиво выгляжу, хотя рядом не было зеркал. Видел в изможденном взгляде Гаррика. Мой жизнерадостный друг сам на себя был не похож. Что ж, это прекрасно описывает нас троих.

Я долго стоял у моря, смотрел, как волны лижут носки сапог, и вспоминал, как в прошлый визит на островах мы с Вайолет вырывали короткие счастливые мгновения друг с другом. Словно это было тысячи лет назад. Скользнув взглядом по Сгаэль, которая, положив голову на лапы, точно таким же печальным невидящим взором глядела перед собой, я, вздохнув, улегся в спальный мешок у костра.

Я будто бы снова провалился в тот самый кошмар, но нет.

Секунды неосязаемо пролетали, а не было слышно ни звуков сражения, ни мерзкого голоса моего мучителя.

Я думал, что дистанциями между мной и Вайолет поможет нам обоим — там, в другой реальности. Но во снах трудно контролировать ситуацию, если ты не мудрец или просто не по годам способная молодая женщина. А в ее присутствии — тем более.

— Вайолет, — как приятно просто произносить это имя. Я сокращаю расстояние между нами, и вот она уже оказывается в моем объятии. Я столько раз видел сон, в котором она была в опасности, а я никак не мог спасти ее. Это была пытка похуже всего того, что Варриш и ему подобные могли придумать для истязания кадетов.

Мои руки слепо гладили ее спину и плечи, правая рука нежно скользнула по щеке, а потом погладила ее волосы. Я прижал ее к себе, сомкнул руки на ее спине в чрезвычайно крепком объятии, замер так на несколько мгновений, будто правда мог спрятать от всего проклятого мира в кольце своих рук.

— Ты в порядке, — моих губ коснулась слабая улыбка. Но она угасла, когда я отстранился и разглядел ее лицо, то выражение, с которым она на меня смотрела.

— Вайолет? — конечно, я знал, что за такую несообразительность в иных обстоятельствах она могла бы мне от души врезать и никто бы ее не обвинил. Но для меня реальность снов была иной, разум был затуманен, и трудно было мыслить, как наяву. Но если что-то во мне осталось, так это потребность быть рядом с ней. Рефлекторная, неотвратимая. Для этого не нужно было строить длинные логические цепочки. Это просто моя суть.