пастбища действительно горят.

я почти слышу, как сухая трава сворачивается в чёрные хрупкие спирали, как огонь идёт по ней с той неторопливой уверенностью, с какой по телу идёт лихорадка. не прыжком, не вспышкой — поступью. как приговор, давно подписанный, но только сейчас зачитанный вслух. ты думаешь о выжженной земле так, будто это что-то внешнее, что-то лежащее за пределами твоей кожи, за оградой дома, за городом, где чёрные ветви поднимаются к небу, точно пальцы утопленников, просящих не милости, а продолжения. но ты ошибаешься в главном, торнике. твои пастбища горят не снаружи. они горят в тебе. давно. столько лет, что дым уже въелся в твою речь, в твой взгляд, в ту манеру, с которой ты стоишь передо мной — будто просишь разрешения занимать место в собственной плоти. ты стоишь передо мной, и от тебя тянет не потом, не пылью, не страхом даже, а чем-то куда более древним: выжженной верой. так пахнут часовни после пожара, в которых иконы ещё висят на стенах, но лица святых уже почернели, и от их благости остались одни глаза — пустые, стеклянные, похожие на остывшие угли.

в этой комнате сейчас тихо. слишком тихо. тишина здесь не мирная — плотная, как вода в затопленном склепе. старое дерево под ногами дышит сыростью; стены, кажется, впитали столько исповедей, столько шёпота, столько сдавленного ужаса, что сами научились молчать с осмысленностью свидетеля. воздух недвижим. в нём висит пыль, тонкая, золотисто-серая, как пепел молитв. и ты стоишь в этом полумраке с голыми плечами, с тем детским, почти кощунственным желанием, чтобы на тебя наконец посмотрели и не солгали. не назвали страх смирением. не назвали дрожь очищением. не назвали разорённую душу сосудом благодати.

я смотрю на тебя долго. молчу.
ты ведь привык, что над тобой говорят быстро? быстро приказывают. быстро решают. быстро клеймят. быстро определяют тебе роль — агнец, сын, сосуд, тело, грешник, послушник, ошибка. и никогда не дают времени услышать, как внутри этого месива слов бьётся что-то другое. не роль. не ярлык. не назначение. ты сам.

и я вижу, я чувствую это. то, что бесило твоего папашу больше всего.
не слабость. слабость удобна.
не красота. красоту можно присвоить.
не страх. страх вообще лучший ошейник.

нет. его бесило и одновременно пугало то, что ты до сих пор не умер внутри окончательно.

это слышно по тому, как ты говоришь. по тому, как пытаешься быть правильным даже в отчаянии. как, уже стоя на краю, всё ещё спрашиваешь разрешения падать. как произносишь своё «пожалуйста» так, будто это последняя нитка между тобой и чем-то похожим на милость. ты весь состоишь из противоречий, и каждое пульсирует у тебя под кожей отдельным грехом: хочешь очиститься — и хочешь, чтобы тебя наконец увидели грязным; хочешь быть недосягаемым святым — и хочешь, чтобы кто-то вошёл в самое ядро твоего ужаса и назвал его по имени; боишься власти — и жаждешь её, хотя бы в виде чужой уверенности, у которой можно временно занять позвоночник.

я делаю шаг ближе. пространство между нами больше не безобидно. воздух тоже умеет касаться. ты не отступаешь. хороший знак. не смелость — пока ещё нет. скорее истощение. животное, слишком долго бегущее по кругу, в какой-то момент перестаёт шарахаться от каждого шороха. оно замирает и слушает. не потому что доверяет миру — у него просто заканчиваются силы бояться вслепую. смотрю на тебя и думаю, что в этом доме, наверное, было слишком много коленей на холодном полу. слишком много сдавленных молитв. слишком много юных ртов, которые сначала учили произносить «аминь», а потом — молчать. старые стены всегда всё запоминают. известь, дерево, камень — у них отличный аппетит на чужой ужас. он въедается в них, как копоть в церковный свод. потом приходят новые люди, проводят ладонью по перилам, по створке двери, по столу — и не понимают, почему от одной только комнаты начинает тошнить. а комната просто помнит. и дом помнит. и пол под тобой помнит, сколько раз здесь стояли те, кого учили путать покорность с добродетелью.

ты тоже помнишь. всем телом.
провожу взглядом по твоему лицу медленно, как читаю древнюю рукопись, где каждое пятно — след чьей-то руки, чьей-то ошибки, чьего-то упрямого желания что-то скрыть. у тебя красивое лицо. не в сладком смысле, не в том, каким восхищаются на ярмарках тщеславия. в тебе красота излома. как у треснувшего мрамора. как у статуи, пережившей пожар. как у витража, в который однажды бросили камень, и с тех пор он пропускает свет не целиком, а осколками.

опасная красота.

— ты ищешь не свободу, торнике. пока ещё нет. ты ищешь новую правильную клетку. такую, в которой не будет тех же лиц, тех же шагов, тех же слов, от которых холодеет позвоночник. и я понимаю это. животное, однажды сорвавшееся из капкана, сперва ищет не лес, а место, где другой капкан хотя бы не пахнет кровью. но это всё ещё капкан.

ты сглатываешь. я вижу, как у тебя дёргается горло. как будто само тело сопротивляется тому, что слышит. в тебе ещё слишком много выученного смирения, чтобы мои слова сразу нашли себе место. они пока ходят по кругу, как волки вокруг костра, примериваясь, где войти, чтобы не спугнуть последние остатки твоей старой веры. за окном ночной воздух темнеет окончательно. стекло уже не отражает улицу, только комнату. только нас. мою фигуру — тёмную, прямую, собранную. твою — напряжённую, светлую в отдельных местах, как будто ночь специально оставила на тебе бледные острова, чтобы подчеркнуть уязвимость. мы выглядим в этом стекле не как люди, а как две стадии одного и того же кошмара: тот, кто прошёл через него и перестал моргать, и тот, кто всё ещё думает, что кошмар можно умолить, усовестить, назвать неправильным — и он отступит.

делаю ещё полшага ближе.
— ты не грязный. ты раненый. это разные вещи.
слова эти тяжёлые. почти каменные. я чувствую, как они ложатся в комнату. на пол. на кровать. на ставни. на твои ключицы. на мою собственную тень. всё в этом доме пропитано противоположной логикой: что принадлежность всегда внешняя. сначала богу. потом отцу. потом порядку. потом страху. потом стыду. потом тем, кто громче других назовёт себя носителем истины. неудивительно, что тебя шатает от одной мысли о себе как о чём-то суверенном. для тебя это звучит почти как ересь. может быть, самая полезная из всех. позволяю тишине немного постоять между нами. пускай слово прорастёт. пускай упрётся в старые конструкции. пускай начнёт их подтачивать. быстро ничего не ломается, если это вбивали годами. но трещина уже есть. я слышу её. она тонкая, почти музыкальная. как волосок в стекле перед тем, как оно однажды осыплется на пол сверкающей солью.

обхожу тебя, встаю за спиной. жадность окрашивает чёрные бездонные глаза при виде твоей белой, нежной, невинной кожи. тебе так пойдут рубцы, торнике. медленно подношу руку, и чем меньше расстояние, тем острее становятся ногти, превращаясь в демонические когти. посмотреть на мою тень на стене и ты увидишь острые крылья. или тебе это только кажется? острые когти не оставят ран на коже, но касания обжигают огнём. ты же чувствуешь это? как моя рука тебе больнее хлыста. тебе нравится боль, торнике? сможешь ли ты получать от неё удовольствие? рот расплывается в недоброй улыбке, но я собой недоволен. слишком легко возбудился от вида твоего тела. так не пойдёт. не хочется, но приходится убрать руку. медленно, опустив до поясницы и лишь слегка зацепив край брюк.

— ложись спать. завтра утром перед началом службы зайди ко мне. а сейчас отдыхай.

ты разогнал мой аппетит, мальчик. это хорошо. не терпится вкусить твоей крови. ночь проходит медленно, особенно для тех, кому не нужен сон. по человеческим меркам. обычно это поддержание физической формы, чтение книг или охота, но сегодня мне не хочется сбивать вкус второсортной едой. утром ледяная вода возвращает бодрость, как и порция терпкого кофе. в кабинете мельтешит служка, расправляет вещи, протирает пыль, бросает через плечо грязные взгляды, хихикает, спрашивает, не соскучился ли я по его влажному ротику. с ним играть уже не так весело, как было ещё пару месяцев назад, когда пришёл к нам совсем ещё агнцем и кусался до крови каждый раз, когда оказывался прижатым в стол. тогда он был интереснее. сейчас же... но кто я такой, чтобы отказаться от утреннего отсоса? голова болванчиком поднимается и опускается, тёмные локоны падают на глаза, приходится держать. ему стоит подстричься. причмокивает, лижет, хочет взять больше и глубже. старательный. как же его зовут.

думаешь, я не знаю, что ты стоишь за неприкрытой дверью и подсматриваешь, торнике?
ты испуган? ты возбуждён? тебе противно? ты хочешь быть на его месте?
постой ещё немного. мне нравится, что ты смотришь. возможно, я даже трахну этого мальчика у тебя на глазах.
хочешь?

Собственно, она не могла ждать от него другой реакции. Сейчас Мёрдок напоминал волка-одиночку, охранявшего свою добычу от других хищников. Щетинится. Сделай ещё шаг - зарычит, обнажая острые клыки, а постараешься сделать шаг - так он кинется, начнёт рвать, рыть землю, только ради одного - сохранить то, что его по праву. Что же так ревностно охранял Дьявол? Своё собственное спокойствие, свою цель, которая, как он мог считать, уже почти была достигнута, и вон там на горизонте среди мрачных туч виднелся просвет. Такие вот они - эти цели, длинною во всю огромную, полную страданий и мучений жизнь. Ты подносишь цель слишком близко к глазам, а она в ответ заслоняет всё вокруг. Стик был не прав во многом, но и во многом он был прав. Они с Мёрдоком были слишком уж похожи друг на друга. Возможно, именно поэтому никогда не могли стать вместе счастливыми. Возможно, именно поэтому “Рука” обратила свой взор на Дьявола, когда слишком часто попытки обуздать Электру проваливались. 

- Я там, где мне положено быть, Мэттью, - она не смотрит на мужчину. Взор наёмницы направлен куда-то вдаль, на один из изгибов перекрытий, державших на себе своды крытого сада. Свет полной Луны пробивался сквозь прозрачный купол, с жадностью натурщика очерчивая силуэт женщины, стараясь запечатлеть мгновение. Ведь дальше  только неизвестность, а ночь сейчас, в это мгновение так хороша… И ночь эта таит в себе ещё одного человека. Находится он не здесь, но он начеку и готов действовать в любой момент.

Можно было бы задаться вопросом. Во имя чего же это всё? Во имя любви. Наверное, только так могла бы ответить Электра, сама толком не понимая свой ответ, но других не найдя.
Любовь - чудесное чувство, способное дарить своему носителю крылья. Да, Стик и так умел выражаться. Не верите? А что, если Электра скажет, что потом всегда следовало продолжение. Он хмурил густые брови, так сильно, что они буквально надвигались друг на друга на переносице и задумчиво добавлял: - Чудесное чувство у вас с Мэттью превратилось в чуднОе чудовище.

Могла ли Электра злиться на своего сенсея? Нет. Только не та женщина, которой она была сейчас. Кровь-кипяток остудил ледник-время, сделав наёмницу лучше. Что бы ни говорили, но Стик не был лучшим на Земле учителем и наставником. Самым лучшим было время. Жестокое, неумолимое, непоколебимое. Наверное, именно ему и пытался подражать слепой старик, настойчиво стуча своей палкой по земле. Он будто бы сквозь толщу грунта пытался достучаться… до кого? До адских котлов? До праотцов? Или же он рассчитывал, что его услышит Тартар и самый страшный его пленник - Крон-Временщик?

- Я там, где мне полагается быть, - она вторит тому, что сказала несколькими мгновениями раньше и вздох срывается с губ. Вздох, которым можно было бы описать одно - сожаление и раскаяние. - И жаль, что не поняла этого раньше. Было бы гораздо менее болезненно подниматься с обрыва снова на заледеневший склон.

- Можешь подойти. Я не кусаюсь, - Электра не пыталась усыпить его бдительность или умаслить Мэттью. Ложь распознавать он умел, хоть и наёмнице сотни раз удавалось его обманывать. Ей просто хотелось, чтобы он подошёл, чтобы они поговорили. Чтобы он подпустил её поближе к себе. И дал объясниться. В конце концов, у них со Стиком оставалось совсем немного вариантов. Либо штурм не такой уж непреступной, но всё же крепости, либо попытка внедриться к Мёрдоку. Стику были чужды явные проявления чувств, но он прекрасно знал, какой эффект может иметь попытка сыграть на этих самых чувствах. Электра же в свою очередь не собиралась обманывать Мэттью. Господь, всё что угодно, только не это. Если ей удастся войти в доверие к своему Дьяволу, о, если ей удастся вернуть его… Вдруг что-то может измениться. Вдруг Красный Дьявол совершил невозможное и перевернул игру “Руки” в свою сторону. Мысль шальная, куцая и скользная. Похожая на хвост амбарной мыши. Но с чем чёрт не шутит. Иногда и держась за соломинку удавалось вырвать свою жизнь из лап пучины.

Напряжение нарастало.

Скотт чувствовал, как мир, или он сам, становились близки к какой-то точке, когда всё остальное не будет иметь никакого значения. Вся борьба мутантов, людей, животных, приобретала оттенки, близкие к цвету крови всё чаще и чаще. И этот оттенок был различим, даже через рубиновые очки Циклопа. Люди ненавидели всё, от новых законов, до аромата свечей, зажжённых раньше положенного времени. Они, словно напряжённая пружина, находились сейчас в состоянии, когда любая мелочь могла спровоцировать их на жёсткий ответ. Взрыв, способный уничтожить абсолютно всё, что они пытались сделать эти долгие годы. И, находясь среди них, ты проникался этим внутренним состоянием, приближаясь к ещё более опасной реакции. Просто, потому что ты сильнее, и вынужден сдерживать и без того разрывающую тебя энергию.

Он смотрел новости, переключал вкладки, разбирал старые документы Чарльза, оставленные в разных ящиках стола, дабы зацепиться хоть за что-то. За какую-то помощь, которую их лидер мог оставить, в виде небольшой крошки пряничного домика, по которой следовало им двигаться дальше. Ему нужно было хоть что-то, чтобы придумать план. План, способный помочь его школе, ученикам, всем мутантам на земле, в случае если этот взрыв недовольства начнёт захлёстывать их, требуя дать мощный отпор.

Где-то внизу третьего ящика справа, ему удастся найти папку, подписанную как «Союзники», в конце будет стоять вопросительный знак. Мыслей о том, зачем она здесь оставлена не возникало. Чарльз всё хранил в своей голове, а если и держал что-то в записях, то лишь для того, чтобы эти записи нашли. Всё как с дневником и письмами, у которых всегда была цель, чтобы их услышали и увидели. Он внимательно будет перелистывать страницы. Бостонская школа в горах, а точнее целый пансионат, возглавляемый некой Эммой Фрост. Телепат, способность покрываться алмазной формой, защищающей её от любого ментального воздействия. Справа была слабость, это видимо на случай, если дипломатия Ксавьера не сработает.  Мужчина усмехнётся, понимая для чего это здесь находилось и, примется за следующую крошку. Страницы перелистнуть, открывая ему… То, о чём Саммерс прекрасно знал, но старался отгонять эти мысли прочь. Однако прежде, чем браться за историю с прекрасной женщиной, в условиях тотального кризиса нужно было играть с куда более важного ресурса. Школе нужна была защита от государства, и они её получали в виде пособий и некоторых вещей, на которые закрывали глаза. К примеру, никто не задавался вопросом, почему у них на лужайке часто прослеживается тепловой след. Любой мутант живёт, верно?

Мутант устало выдохнет, вставая с кресла директора школы, поправляя свои очки, давящие ему на виски сильнее, чем раньше. Боль в них отдаться неприятной пульсацией, вызывающей желание если не выпить очередную таблетку обезболивающего, то направиться в опасную комнату, чтобы снять их и позволить энергии вырваться наружу, снимая напряжение с глаз. Ему очень этого хотелось, правда. Но времени на послабления не было. Его пальцы подхватывают папку с собой, и он, проходя мимо двери Ксавьера, остановится только для того, чтобы оставить послание для команды.

— Циклоп всем, — скажет он, зажав кнопку связи. Это сообщения услышат только представители боевого отряда. Обычные школьники не подключены к этой чистоте и узнать об этом сумеют, только если подслушают, — меня не будет пару дней, нам нужно прикрытие. Ороро за старшего, конец связи.

После направится в ангар, ведь путь его ждал не близкий.

Небо Колорадо встретило джет тепло, даже как-то по-родному. Словно этот город и место что-то значило для него раньше. Саммерс, обратив на это внимание, лишь посмотрит на датчики, указывающие установленные радарные вышки и свяжется, по указанным в папке радиочастотам, о том, что запрашивает посадку. Всё же, не стоит шутить с ВВС США, даже если ты прекрасно знаешь, что твой Джет справится с их самолётами и сумеет спокойно удалиться от этого. Не нужно демонстрировать свою силу, когда сам летишь за помощью.

За те несколько минут, которые он провёл в воздушном пространстве Америки, ему удалось ознакомиться с остальными файлами, подкреплёнными к названию «Икс-Фактор». Небольшая правительственная организация, в которой находились мутанты для выполнения всякой разной работы. Какой – не указано.

Он не удивился этому, ведь, даже Росомаха содержался в команде мутантов, косвенно связанной с правительством. Мутанты были оружием в их руках, точнее… В их глазах, а уже потом становились вполне хорошим способом воздействия и рычагом давления в том или ином вопросе. Циклоп даже не удивился бы, если к нему пришли представители какой-то страны и предложили убежище, в случае катастрофы в Америке. Иметь у себя под рукой женщину способную заморозить весь континент, или мутанта что читает мысли – разве это не лучший способ победить в любой войне?
Посадку разрешат по определённым координатам, Скотт плавно направит Дрозд в их сторону, переходя на ручное управление. В его голове останется только фотография их лидера, на сегодняшний момент. Хавок. Но, в отличии от Эммы Фрост, имя тут указано не будет.

Странно.

Способности: преобразование энергии в лучи разных цветов.

Слабости: недостаточный контроль, требуется фокусировка.

Скотт запомнит их, но значения не придаст. Это просто очередной мутант, с которым ему предстоит разговор. Ничего больше или меньше. И либо их ждёт приятное чаепитие и быстрое заключение договора, либо ему нужно будет убраться отсюда как можно быстрее.
— Компьютер, запусти проверку всех систем перед посадкой, и заблокируй возможности взлома. Также скрой информацию о всех последних вылетах на случай, если они захотят знать какие координаты вбивались раньше.

Через секунду раздастся лёгкий удар колёс об бетон, дрожь по корпусу джета, после которого, через несколько секунд он отстегнёт ремень и направится к выходу. Прохладный воздух Колорадо-Спрингс встретит ещё более радушно, чем небо. Ему даже будет немного некомфортно от осознания, что сейчас перед блондином, ожидавшим его около парковочного места, выйдет рыжеволосый парень в очках и кругами под глазами. Его куртка останется в самолёте, а потому перед собеседником, он предстанет в рубашке и джинсах, сверкнув рубиновыми очками на солнце в знак приветствия.

— Скотт Саммерс, — произнесёт он, представляясь повторно. Ему уже нужно было представиться, когда он связывался с диспетчером. Его имя должно было значится у них, всё же, он прекрасно знал, насколько внимательно правительство следит за их школой, — я по поручению Чарльза Ксавьера. Думаю, он уже бывал здесь?

Странник не любил сны, потому что они напоминали ему о Вечности. Вечности, к которой всегда так трусливо стремилась Эи.

— Сон, как и смерть — осколок постоянства. Ты первый, кто удостоится этого подарка. — говорит она ему на прощанье, прежде чем печать, зачарованная Яэ Мико, убьет Скарамуччу на столетия вперед.

Спасибо, мама. Хочешь сама попробовать?

Райден хотела придумать человека заново: показать ему бога в зеркале, научить тишине и стагнации, избавить от стыда и суетности. Одарить любовью такой, чтобы у него колени перед сном дрожали от ужаса и осознания, как много этой любви было за день пережито стараниями сегуната.

Сны Скарамуччи также напоминали ему о Проклятых землях. Изнанка реальности, больше — затяжной кошмар, в котором не существует ничего, кроме болезненного аметистового сияния, вони гнилой плоти и хрипа проклятых гончих. Укрытый тенями, он следовал за плачем хилличурлов, которые, подобно животным, сбегали вглубь Царства Пустоты, дабы найти там свой последний приют. Иногда Сказитель скучающе думал о том, что встретит там и свой собственный, переступая через темные потоки скверны. Будет ли напоминать это сон? Песни на енохианском языке сотрясали своды пещер, одурманивая и гася последние инстинкты. Среди жителей Сумеру поговаривали, что так поет сама смерть.

Изредка его встречала после пробуждений Коломбина. Она всегда смеялась, как он начинал жадно ловить ртом воздух, когда аспираторы выкачивали из легких маслянистую порчу, возвращая возможность дышать.

Говорила, — Ты словно рыба на суше. Воздуха много, но ты всегда жадничаешь.

Странник возвращал ей, — Разделить с тобой этот миг?

Тогда она неосознанно прикрывала шею руками, представляя на ней ход его пальцев, и бестолково пятилась, словно боялась, что тот выпутается из сети проводов и катетеров, и придушит ее.

Дотторе тогда тихо посмеивался, — Рыбе для разговоров не хватает воздуха, госпожа Коломбина. Сказитель бы не носил собственного имени, если бы не смог произнести ни слова.

— Грязь разводит.

— Смилуйтесь, Голубка. Он прибыл из самого ее сердца.

И в такие моменты Шестой и в правду чувствовал себя рыбой. Она извивается своим слизким телом и шлепает хвостом по обветренным рукам рыбака. Дотторе же строил из себя спасителя, и тогда куклу начинало воротить, потому что так всегда делала Эи. Верила в то, что все ей страшно задолжали. Что она сейчас выпустит всех из сети.

Как тогда.
Как сейчас.

Собственное тело ощущается тяжелым и тугим, его распирает от жжения и ломоты;  Скарамучча понимает, что просыпается после затяжного забвения, но не знает, стоит ли тому радоваться. Сознание крадется сквозь отекшие мышцы покалыванием, просыпая на коже биссер мурашек.

Первое, что он слышит — тихий ход шарнирных ножниц и шорох тканей. Звуки мягкие и глухие, словно Скарамучча слышит их из под толщи воды. Поскрипывание пера о хрусткость пергамента. Невнятный шепот, в котором считывалась погруженность в собственные расчеты.

Глотку першит от сухости, от кислости стухшей слюны мерзит. Резкий, густой запах скребется по слизистой. Этот запах не спутать ни с чем, потому что когда-то он осел в легких и памяти пылью. Воняет мертвой чистотой и совсем немного — горечью полыни, которой слуги накрахмаливают ткани в операционной. Сомнений нет — он во владениях Дотторе.

Холод гуляющего сквозняка прилизывается к контурам тела, пуская по нему мелкую рябь. В глубинах катакомб крепости Дотторе, воздух всегда сырой и промозглый, аналогично ветрам, гуляющим меж фьордов Норд-Края.

Странник тихо смеется. Низвергнутый в пол, распятый собственными мечтами, он вновь ощущает себя в той точке, ставшей ему и домом и бременем — в смиренной ненависти. Будто он, плоть от плоти Архонта Вечности — ошибка, девиация, замурованная вглубь павильонов «Сяккэи», подальше от людского любопытства. Что-то внутри не сдерживается и встает поперек горла ребром. Из Странника вырывается хохот вперемешку со стенанием. Стены трясутся вместе с подернутым миром.

— Дотторе. — собственный голос напоминает карканье воронья. Глазами он мажуще проходится по длинному, сухому силуэту, что сгорбился над очередным свитком за резным дубовым столом в углу помещения. — Неужели спустился лично приветствовать меня, а не послал очередного своего клона? Как прошли похороны Синьоры? Признаюсь, когда ее прелестная голова закатилась мне под ноги, я счел ее особенно очаровательной. Смерть внезапно оказалась ей к лицу.

Кожа на кистях горит, судя по всему — перетерта джутовыми жгутами. Странник пытается проверить их ход, но руки задраны и словно прибиты. Веревка сварливо трещит от короткого импульса. Под согнутыми коленями скрипит сырая земля. Значит, разговор состоится не из приятных.

— Я подозревал, что стоит мне покинуть Инадзуму, ты тут же пустишься следом, но не думал, что сунешься в пустыню. Мог бы и подождать, когда я миную границу Караван-Набата, чтобы не утруждать себя поисками среди барханов. Страх перед песчаными червями уступил знаменитой Фатуистской жажде охоты?

Дотторе отрывается от записей и, аккуратно опустив перо в чернильницу, легко поднимается из кресла, устремляясь к нему. Улыбается так, что видно ровный ряд посеревших зубов. Так скалятся гончие Разлома, загоняя добычу в тупик.
Походка легкая, танцующая. От Дотторе пасет жизнью и Скарамуччу это злит. За этим радушным оскалом он прячет змеиный шепот. Кукла это знает.

Второй опускается перед ним, чтобы сровнять взгляды. Шестерка дергает головой, отбрасывая свалявшиеся от грязи и запекшейся крови локоны, спадающие на глаза. Затылок мерзко саднит. Судя по всему, во время засады, устроенной в ущелье Хадж-нисут, его крепко приложили по голове. Ниндзя Сюмацубан господина Камисато, скорее всего, были зверски перебиты и теперь кормили красных стервятников под беспощадным взором Сумерского солнца. Или, как сказал бы Дотторе, — были преданы науке. Что из этого было хуже, оставалось гадать. От чего-то, наемники Дотторе точно знали, где они пройдут. Значит, в певчем саду Аято завелось пару перелетных птиц.

— Что тебе нужно?

Ведь не о преданности здесь речь, в конце концов.
Если он не в темницах Снежной, не давит волю под каблуком Царицы, значит Дотторе затеял собственную игру. И Скарамучче она точно не понравится.

Сказитель не любил сны, но сейчас впервые подумал о том, что уснуть последним, тем самым «вечным» — не худший исход.