Воздух в таких местах всегда сухой и стерильный. К третьему дню Юдзи кажется, что он насквозь пропах хлороформом, альдегидами и еще какой-то медицинской дрянью. Все это ему привычно, и в очередной раз напоминает о собственных проебах. Васукэ всегда его за это бранил, говоря, что от него должно пахнуть молодостью, а не старческой смертью.

— Это просто больничные запахи, дед.

— Не видел ни одну девчонку, которой это будет нравиться.

Юдзи звонко смеялся на это, меняя свежие луговые цветы местами с иссохшимся сникшим букетом, а дед сварливо отворачивался к стене, не в силах смотреть на  такую же увядающую юность внука.

Маки находит его, привалившимся спиной к холодной стене протяжного коридора, трогает его за плечо, чтобы тот оторвал взгляд от собственных кроссовок, и справедливо спрашивает, — Чего ты здесь?

Юдзи, пожимая плечами, недвусмысленно отвечает, — Жду.

— Он, наверное, спит. Слышала, что операция его вымотала.

— Это ничего, пусть. Я все равно дождусь.

Маки молчаливо поджимает перебинтованную руку, думает о чем-то пару секунд, после чего пихает его пятку носком своего кеда и заговорщически говорит, — Пошли, поможешь кое с чем. Все равно к нему сейчас не пустят.

Они выходят из здания. Закатное солнце полосует красным по глотке тянущегося дня. В небе распускаются первые звезды. Юдзи послушно идет за Зенин, гранитный отсев тихо трещит, повторяя след их шагов.

Внезапно, Юдзи обнаруживает себя замершим и рассматривающим иероглифы на собственной сотобе, Маки возится с чем-то на обочине пейзажа, после чего садится напротив его могилы. Скрещивает ноги, подминая их под себя. Колючая, высушенная августовским зноем, трава, застревает в сетке ее нейлоновых темных колготок. Зенин хлопает здоровой рукой рядом с собой, чтобы Итадори тоже заземлился. В ее руках шуршит пачка сигарет. Она протягивает ему зажигалку с немой просьбой, виновата косясь на свою перебитую руку. Юдзи без лишних вопросов, чиркнув пару раз, подкуривает ей. Потом она предлагает выехавшую следом из пачки «Mevius», но тот отмахивается, мол, не курю, и снова поворачивается к собственной могиле. Здесь, на кладбище Техникума, звезд практически не видно. Слишком плотно укрыто небо древесными кронами. Маки спрашивает, подружился ли он с Тодо, он лениво отвечает ничего не значащее «типа того», потом они зачем-то говорят об этом всю ее сигарету. В конце концов он, все же, набирается смелости уточнить, — Почему именно сюда?

— Покурить. Здесь мало кто ходит.

— Думаешь, Годжо будет ругаться?

— Думаю, ему будет все равно. Но здесь спокойнее всего.

— Тебя уже выписали?

— Да. В моем теле нет проклятой энергии, поэтому семенам духа нечем было питаться. Другое дело с Фусигуро — его, вроде как, решили резать по старинке, без применения техник.

Внутри что-то болезненно поджимается от этих слов. Юдзи застревает взглядом на подвядших ликорисах, которые кто-то сюда принес. Тревога цепляет за ребра, липнет к хребту. Забыть о проебах не получается.

Она кладет голову себе на плечо, всматриваясь в лицо Итадори. Мусолит бычок растрескавшимися губами, после чего тяжело выдыхает сигаретный дым, который тут же подхватывает летний ветер, разнося по округе.

— Слушай, всегда хотела уточнить, каково это?

Ее коленка больно упирается в бедро, но Юдзи не отсаживается от второкурсницы, лишь устало прикрывает глаза. Он знает, о чем она. Тупорыло улыбается своей догадке, прежде чем спросить, — Умереть?

Собственное выражение ощущается нелепо и неуместно.

— Типа того.

— Как проеб.

Он помнил будто бы все и ничего одновременно. Помнил, что возвращаться в собственное тело — как вползать влажной липкой кожей в одежду: она сопротивляется, скатывается от трения, ощущается неповоротливо и неудобно. Помнит, как пальцы с чавкающим звуком проваливаются сквозь рваные края плоти, через сетку ребер. Туда, где должно было стучать сердце, что теперь валялось на обочине сродни собачьему дерьму, собирая на влажный эпикард дорожную пыль, траву и потирающих лапы мух.

Помнит облегченный выдох, когда увидел Мэгуми — здоровым и практически невредимым, и скомканное прощание, — Прости, я на пределе. Думаю, мне не стоит волноваться о тебе, Кугисаки и Годжо. Только...живите долго. — когда понял, что этот выдох был последним в его жизни.

Но эти воспоминания были не для нее, ее в них не было. Прежде всего, ему нужно было обсудить это с тем, с кем он делил их напополам, как подсохшую корку плесневелого хлеба.

Маки изворачивается, чтобы посмотреть в его лицо. Ветер теребит свернувшиеся, сухие лепестки ликориса, пахнет пылью, табачным дымом и, совсем немного, ее сладковатыми духами. — И это все, что ты скажешь?

— Думаешь, это что-то большее?

— Как минимум, раз Мэгуми рискнул собой в попытке тебя спасти.

Мэгуми. Тот Мэгуми, что сейчас лежит в палате, обвитый катетерами, убаюканный капельницами с анальгетиками, потому что Юдзи слишком долго искал его. Потому что все, что важно для Юдзи, всегда страдает из-за его же проебов.

— Не знаю, Маки. Единственное — я рад, что тогда умер прежде, чем навредить ему.

— Не думаю, что он того же мнения.

Она устало вздыхает, поправляет очки, прежде чем встать, а потом зачем-то говорит, — Я бы на твоем месте меньше об этом парилась. Все равно все окажемся здесь, — кивает она на его могилу, чиркая бычком куда-то в сторону. Трава проглатывает его не подавившись. — Кому-то все равно будет больно, это неизбежно.

Итадори поднимает на нее свой взгляд. Маки выглядит так, будто понимает, о чем именно болит у Юдзи.

— Не знаешь, кто оставил их? — спрашивает он о цветах.

— Не знаю. Может Мэгуми, а может и Кугисаки. Не все ли равно, раз уж ты жив?

— Мне — нет.

Потому что старый Юдзи умер в колонии. У него есть дата смерти. Сотоба с его инициалами. Заготовленное место в колумбарии. И у кого-то по нему болело. И все, что он встретит теперь — проклятье, заключенное в человеческом теле Юдзи Итадори.

Он возвращается к палате Мэгуми подобно побитой собаке, бредущей в хозяйскую конуру — с тем же тупорылым, слепым ожиданием, выворачивающим нутро наизнанку. Приваливается к тому же месту, стекает по стене, садясь на корточки и складывая руки на коленях. Проходящая медсестра мягко шепчет себе под нос, — Да что же с тобой делать. — но больше не прогоняет его, понимая, что бесполезно.

Утром он встречает ее — заспанный, с заломами от одежды на коже, но сминая в руке свежесорванный букет все тех же луговых цветов: ромашки, колокольчики, герберы и сухоцветы. Собрал все, что нашел на местных клумбах. Юдзи знал, что они это обожают. Улыбается во всю широту своей души, но в глазах застревает это скулящее «Пожалуйста, хотя бы недолго», от чего сердце Ямамото-сан надрывно ойкает и сдается. — Ладно, пошли. Только не засиживайся.

Она оглядывается сначала вокруг себя, забирая цветы. Потом заглядывает внутрь палаты, после чего пропускает его мимо себя, оставляя в спину напутствие, — И если кто-то зайдет, то делай что хочешь, хоть в окно прыгай! А мое имя забудь.

Юдзи наспех кланяется, бросая следом, — Спасибо вам. — и быстро юркает за дверь, больше ни секунды не желая испытывать терпение медсестры и свое собственное.

Он видит Мэгуми — не бледнеющего от кровопотери и разрастающегося внутри него проклятья, как всегда спокойного, сосредоточенного на своих мыслях. Фусигуро захлопывает книгу, обращая на Юдзи свое внимание, и спрашивает то, что пригвождает Итадори к месту, — Что ты тут делаешь?

Юдзи замирает посреди палаты, шарится глазами по пространству, концентрируясь на незначительном: часы кабинета, которые смеются над его страхами. Гудение люминисцентной лампы, высверливающие из его черепа мысль за мыслью. Белоснежные улыбки кроватей, готовые принять в себя только послушных мальчиков. Непослушных ждут напитанные холодом кибитки, чтобы остановить процесс разложения.

Что нужно ответить, кроме самого очевидного?

Юдзи смотрит в лицо Мэгуми ровно столько, чтобы страхи, терзающие его все эти три ночи, не переползли на его лицо; подходит и мягко пинает его в коленку рукой. Кожу прожигает касанием. Он убирает ее, скорее пряча в карман украденное тепло чужого тела, после чего падает на стул, стоящий возле кушетки. — Пришел узнать, как ты.

Итадори прячется за бестолковой улыбкой, косит под дурака, воспроизводя уже привычный паттерн. — Я уж думал, что мне одному придется в будущем ходить с Кугисаки по магазинам. — и все же, дед учил его быть честным. — Ты здорово меня напугал, пока не приходил в себя. И мы толком не поговорили после...ну, всего случившегося.