[indent] Так просто.

[indent] Металл гнётся, стонет и бесится, как скрученный столбняком больной. Войцех шныряет где-то в потрохах склада, пробивая топором дорогу через смердящие бензином кишки; он вдыхает дым.

[indent] Что-то пленит его, манит, он — как взявшая стойку легавая, идёт на запах, подняв на загривке шерсть. Не может противиться этому инстинкту; он и есть инстинкт, запах железа, бешеная пена на языке. Ничего не видит, линзы закоптило чёрным-чёрным дымом, но зрение ему и не нужно. Он видит больше, чем видят глаза. Больше, чем может осветить солнце. Снует по углам, будто знает это место, как родные казармы, ни одной падающей балки не касается его, ни один оголенный провод не жалит разрядом, все просто и правильно, как двигать шашки по чёрно-белым квадратам. Лишь однажды Пиро наступает на гвоздь, тот входит в резиновую подошву, что в масло.

[indent] Он смотрит секунду на землю и продолжает путь. Не больно.

[indent]Огонь лечит, ты разве не знал?

[indent] Сколько проходит времени? Он не засекал. Считает Пиро плохо, лучше говорить "Миссисипи" и загибать пальцы, затем сбиться, когда пойдет второй десяток, но руки заняты долгожданной добычей…

[indent] Выходит из пламени, как из пены морской, костюм облепляет тело второй кожей. Пахнет жженой резиной. Но если бы Солдат мог видеть — ох, если бы он мог видеть, как скрученное в мясокостный фарш лицо прорезало улыбкой! Как дрожат обугленные кости! Как искрятся зрачки-спичечные головки!

[indent] Он выходит и он говорит, голос отдает бурлением перегретой манной каши под крышкой.

[indent] — Ты, держать, — вкладывает в руки Солдата эту злосчастную деталь, держит напарника за запястья крепко-крепко, наложив его руки, будто на мощи, — Для Делла. Важно.

[indent] Смотрит в лицо, мол, понимаешь? Шершавые согласные на торцах, то ли от недостатка зубов, то ли от горького польского акцента — но так хочется быть понятым. Так и держит его за руки, что перед алтарем, сжимает пальцы до белых костяшек, пока небо позади взрывается радужной сахарной ватой и стекает на песок, пока острые звезды падают за шиворот, и Войцех невольно смеется, когда они щекочут его позвоночник.

[indent] Затем — отпускает. Берет с пояса топор, вскидывает его на плечо. С топора капает на землю сладкая-сладкая патока. Так и хочется лизнуть, но маска…

[indent] Взгляни, на что он способен, Солдат. Не из жажды денег, мести или скудоумия. Не из злости, ярости, болезни, но из любви. Это так просто, слушай, ведь без любви замирает внутри какой-то важный механизм (Дэлл бы наверняка сказал, какой), и любви достоин каждый — справедливый и чистый, почти Библейский закон. Но что делать, если лежишь в казармах по шестнадцать часов на деревянных половицах, один, и нет никому до тебя дела, что делать, если свело натужно сердце, и вспоминаешь, и помнишь, как мать горячее целует бутылку, чем мокрый твой лоб — придумываешь ей оправдания, находишь их, само собой в себе, и зубами скребешь эти чертовы половицы, пока дерево не застревает в окровавленных деснах? Что делать?

[indent] Войцех находит любовь в огне.

[indent] Пиро хлопает Солдата по плечу, чуть задерживает ладонь на его руке. Щупает пальцами, перебирает натянутые сухожилия, окаменевшие мышцы. Он сам, что закоченевшая глыба, но огонь не может его растопить. В его глазах темно, как если смотришь в колодец. Бросаешь туда спичку, и не видишь дна. Войцех смотрит на него, склонив голову на бок: неужели ОНО не греет тебя?

[indent] Пиро принимает огонь за любовь.

[indent] Так же, как принял какого-то несчастного механика за важный, почти мифический механизм, голову которого он выкорчевал пальцами и совсем немного — топором, чтобы отдать Солдату, как дивный дар.

[indent] И это тоже его любовь.

[indent] Пиро садится на землю, смотрит на дивный закат ЕГО творения, как взрываются на горизонте гранаты и чадит порох, как гложет огонь остовы бывших домов, голову его заполняет шум и треск, в душе селится теплый комок почти медитативного упокоения. Посмотри, Солдат, хочется сказать ему. Зачем уходить, когда ты обрёл нечто настолько прекрасное, всё равно, что обрёл себя, не будет больше казарм, смертей, насмешек, никто ведь не хочет быть плохим, в глубине души каждый стремится к богу, так дай огню очистить себя, или хотя бы будь милосердным и оставь меня здесь, но ты же помнишь — спичка, колодец и пустота, не было там сострадания, чтоб об него споткнуться или зацепиться, пока проваливается в бездну.

[indent] Столько всего хочется сказать. Но говорит он просто:

[indent] — Куда теперь?

В четырнадцать всё кажется забавным, эфемерным, романтизированным. Будто ты попал в подростковую young-adult книжку с захватывающими событиями. Столь яркими, что вся окружающая жизнь превращается в блажь, отрываясь ото всего настоящего, обретая новую реальность. В новой реальности главная героиня моментально получает любовный интерес – карикатурный красавчик с длинными, сказочными волосами цвета луны. Они собраны в хвост, на переносице сверкают очки, приковывая внимание к загадочным, зовущим глазам. Тянет в свой мир, обнимает верой в сакральное «ты избранная», даруя главной героине настоящее ощущение сказки. Избранная, принцесса, всемогущая, будущая королева! Самая лучшая, уникальная, единственная! Гипнотическая песня, затмевающая неокрепший разум, лепит из того, как из глины. Элион перебирает в пальцах разноцветные искры магии, учится управлять стихиями, берёт в свою сказку старых друзей, что врагами стать обязаны до главного сражения.

А потом главная героиня становится автором, которому закрыли выход из сказки. Стучи – не стучи, дверей всё равно нет. И даже способность разрывать материю на порталы не даёт надежды на выход. Теперь ты навсегда в плену, вынужден тщательно выбирать врагов и друзей, смотреть на суть, а не на пустую болтовню, учиться различать искренность от красивых манипулятивных речей, вынужден учиться совладать с открывшейся силой, что с коронацией станет лишь сильней. В главном сражении победителей не нашлось, только крах и бесконечный проигрыш, опылённый еще одним иллюзорным бредом, столь же простым, сколь глупые правила жизни, на кончике языка крутится «всё будет хорошо», но оно не наступает.

В книжках малолеток наделяют немыслимой мощью лишь потому, что те готовы рвать плоть зубами, лишь бы сыграть в спасение мира, захлёбываясь от подросткового максимализма, взращивая в себе синдром Бога. Но никто не пишет что с ними случается потом, какие пути открывают новые знания – тоже никто не пишет и как срывает чердак…все молчат и не думают о «потом» в котором каждому избранному как-то придётся жить. Мы сравниваем себя с героями настоящего, о будущем которых никто не думает, ведь читатель закрывает книжку и живёшь свою скучную жизнь дальше. Элион не может ни книжку закрыть, ни страницу перевернуть; эта история не имеет конца, лишь кучу пустых листов, которые она вынуждена заполнить.

Будущее ставит колючий вопрос – кого взять в него с собой и Элион жадно сгребает все остатки прошлого, от которого всё ещё не желает отказываться. Девочки летают на Землю, хватают из своих астральных капель произошедшие события, возвращаются и приносят королеве дары из старого мира в виде историй, которые больше никогда не будут ей принадлежать. Ответственность давит, ломает, щипается и колется, как наворачивающиеся слёзы, которые никому нельзя показывать. Ей больше нельзя быть слабой, но есть нюанс – сильной так и не удалось стать. Ей не нужна эта мощь, не нужна сила. Ей нужны родители, что оказались фальшивкой. Ей нужен брат, что оказался первородным злодеем и оплотом хаоса, ей нужны друзья, которым впятером дружить нравится больше, ломая теорию о том кто лишний. Лишний – шестой. Лишний – иной. Лишняя – Элион. Она знала, что однажды девочки уйдут, отвернувшись от неё. Уйдут навсегда, спрыгнут со страниц чужой сказки, забыв как здорово летать с блестящими крылышками за спиной. Они преданы другому миру и он с остервенением зовёт их обратно.

Королева с завистью смотрит на спины, что ныряют в портал, хочет сорвать корону, бросить ту средь зала и каменных стен замка, нырнуть за ними, а ей нельзя. На руках невидимые кандалы надетые разрушенным миром, что лишь она может восстановить. Кисти скованы дрожью, глаза набирают солёный водопад истерики, голос хрипит от осознания ужаса и та падает на колени, без сил.

– Ну почему? – Вопящий жалостью к себе вопрос слетает с губ, а за тем и слёзы, что прячутся в дрожащих ладонях. – Почему кто-то решил, что Я – что-то должна? Они смотрят на меня как на идола, будто не знают о том что такое сектанство. Они вообразили меня миссией и усадили на трон, но никто не спросил чего я хочу. Вы в таком же положении и я не могу винить ни одну из вас за возможность отказаться, но почему эта возможность есть лишь у вас? Почему меня должна беспокоить судьба чужеродного мира, почему меня вообще должна беспокоить судьба целого мира? Кто это решил? Ну скажи мне кто?

Плакать на плече лучшей подруги – это так по-человечески, так по-мирски, так привычно, так легко и будто бы как надо…но всегда есть «но».

– Нам вечно придётся сражаться, да? Вечно придётся быть заложниками чужих пророчеств…я не хочу такой жизни, Корнелия. Ни для себя, ни для тебя, ни для них. Я не хочу справляться, я не хочу всего этого. Я не хочу ломать твою жизнь, не хочу, чтоб ты была здесь из жалости. Оглянись вокруг, ну что я могу для тебя? Залить один из залов нетающим катком? В этом мире всё чуждо для нас обеих…для тебя больше, чем для каждой из нас шестерых! Моё желание не отпускать вас – это чёртов эгоизм, заложниками которого вы стали. Уилл права, во всём права. Мне тошно от этих признаний, от себя тоже тошно. Не притворяйся во имя дружбы, на этой тяге ты ползёшь годами, а что будет, когда тебе надоест играть в подружку королевы? Что с нами будет?

Истерика набирает оборот срывающимся голосом и всхлипами. Она сжимает запястья Корнелии так сильно, будто отпусти этот последний глоток надежды и всё рухнет.

♫

Безликий человек открывает дверь и вместе с ним в помещение проникает свет. В искусственной желтизне наружных ламп наконец-то можно рассмотреть место: это комната размером примерно в десять татами. У противоположной стены стоит простой стул. Рядом с ним - аккуратные свертки ткани, больше всего напоминающие полотенца и рабочую ветошь. Слева, у потолка, есть маленькое крестообразное окошко, сквозь которое в комнату наверняка сможет проникнуть непобедимое солнце. Это всего-лишь догадка: часами ранее ему кажется или он действительно чувствует теплые лучи на своем лице. Как закатные краски ложатся поверх тонкой кожицы крепко сомкнутых век, а затем, густые и вязкие, стекают в анатомические углубления, собираются в узких линиях складок и, набрав необходимую массу, с шипением взрываются лимонадными пузырям. После них на влажной поверхности глазных яблок останутся лишь пенные вспышки-кратеры.

Безликий человек подходит ближе. Ичиго медленно поворачивает голову. Это движение дается ему непросто. Такое бывает после долгой отключки: нужно время, чтобы вернуть себе ощущение тела. Подождать, пока волна человеческого электричества лизнет хребет, хлынет к самым кончикам пальцев, пустит разряд вдоль рубцеватых мышц и только затем доберется до головы.

Так должно быть. По крайней мере, в физическом мире.

Здесь другие законы.

Безликий человек останавливается на расстоянии пары шагов. Он облачен во все черное, в его руках маленькая - узкая дощечка, с которой безликий снимает две небольшие плошки и ставит на пол. Затем садится на колени и делает несколько хорошо очерченных движений. Каждый взмах его кисти сопровождается словом, словом и словом, которые к концу сложатся в стих. Понятно, что это кидо, еще до того, как незримая плотная сила проталкивает скудные плошки сквозь защитный барьер точно к футону. Одна из них, тихо цокнув о пол, ложится на бок. Белый рис пересыпается через скругленный край.

- Эй, - зовет Ичиго. Его голос хрипит как после молчания долгие дни. Сколько он был в отключке?

- Где ребята? - звук застревает в глотке. На ум приходит - словно комок бумаги. Острые углы произвольных сгибов больно царапают мягкую слизистую. - Другие рёка. Они живы?

Безликий человек плавно поднимается с колен, чтобы молчаливо убраться вон. Вместе с ним исчезает желтый свет искусственных ламп. Вновь наступает тьма.

Ичиго громко сглатывает слюну и насилу подтягивает себя вверх, чтобы сесть. Злая боль впивается в мясо своей кровожадной пастью, внутри которой: тупые проржавевшие лезвия. Импульс вскрывает руку от плеча до запястья, и когда Ичиго опускает голову, чтобы проверить собственную целостность, то обнаруживает плотную повязку бинтов поперек груди, вокруг плеча и ключицы.

Раньше, дома, самой серьезной раной казалась свернутая лучевая. Он выбил ее в драке, а теперь не мог вспомнить даже причину. Думая об этом, на ум приходит отцовская процедурная, острая тошнотворная боль и свой почти детский скулеж, который трудно держать за зубами.

Но здесь другие законы.

- Духовное тело ощущает иначе, чем физическое, потому что состоит из плотно составленных разряженных частиц, - что-то такое ему рассказывал Урахара. Ичиго может припомнить его манеру и голос довольно отчетливо: - Мозг любит и ищет простые пути, поэтому предлагает осмыслить себя сквозь привычную призму восприятия. Такой вот фокус-покус: будто ты так и остался всего лишь скоплением мышц, нанизанных на скелет, внутри которого бережно спрятаны всякие органы. На самом деле это не совсем так. Рискну предположить, Куросаки-сан, но… ты наверняка чувствуешь разницу между болью сейчас и болью тогда?

Здесь, в Сейрейтее, его пронзали мечом. Вспарывали грудь. Рубили с плеча зазубренным лезвием голодного до мяса и крови зампакто. Да, рядом был Ханатаро, который латал своей техникой, больше всего похожей на земную медицину. Или Орихиме: лечила раны, бережно укрыв тепло-оранжевым куполом Сатен Кисюна, под которым ему было не по себе. Неловко и виновато.

Но, главное: эта боль была выносима.

- У меня ноль желания участвовать в твоих играх, давай сразу к сути? - в том разговоре с Урахарой, кажется, у Ичиго появился новый залом между бровей. Суровый и с оттиском раздражения.
- Какие игры, Куросаки-сан, какие игры! Я всего лишь скромный и чуточку сексуальный торговец нашей уютненькой лавки!
- Ясно. Спасибо за тренировку, я пошел.
- Ай, какие мы серьезные… Погоди-погоди.  Как бы объяснить по-простому…  Думаю, это можно сравнить с каким-нибудь супер-костюмом, который принимает отложенный урон на себя до тех пор, пока не иссякнет реяцу. Понял? Выражаясь понятным тебе языком: последствия догонят, когда бар с маной скатится в ноль.

Удерживая равновесие одной рукой, Ичиго перемещается к стене, чтобы было, на что опереться. Холодные простыни липнут ко влажной коже. Когда он наконец-то облокачивается спиной и с выдохом запрокидывает голову, воздух выходит сквозь стиснутые зубы с тихим шипением. Вместо деревянной панели его затылок стукается о прочный купол барьера. Касание с его поверхностью сталкивает вниз горсть синих искр: они вспыхивают и растворяются в воздухе, не успев коснуться футона.

Он говорит себе: соберись. Сцепи зубы и дыши под счет, попытайся сосредоточиться. Тогда получится почувствовать что-нибудь. Призрачный след или акварельный всполох знакомой реяцу. Исида говорил, что след каждого уникален. Говорил, чопорно пряча глаза за толстыми стеклами узких очков, что реяцу Иноуэ - легкая и теплая, словно трогать свитер ручной работы. Ее след легче всего отыскать среди прочих: представь, что перед тобой тысячи нитей, и каждая из них тянется к определенному человеку. Всего-то и нужно, что выхватить подходящую.

Всего-то. Да раз плюнуть.

…

Перед глазами маячит исхудавшая красная нитка. Это Рукия. Ичиго видит ее без труда с тех пор, как та пропала, а он пытался ее отыскать.

…

Нихера у него больше не выйдет.

Ичиго раздраженно дергается назад. Макушка с силой ударяется о стенку барьера и вокруг нее тут же загораются синие искры.

Думай, Куросаки. Какие у нас варианты?

Первый: на самом деле он - бездарный ученик и чертовски плох во всем, что касается точности и тонких материй, а с ребятами все хорошо. Просто Ичиго настолько отстой, что не сможет их отыскать, даже если будет находиться в соседней комнате.

Второй: Орихиме, Чад и Исида заперты в каком-то изолированном месте, из-за чего нереально уловить их духовный след.

Третий: Ичиго сам находится за барьером, и хер его знает, для чего этот барьер предназначен на самом деле.

Четвертое: он не может уловить их реяцу, потому что они... нет. Не смей даже думать об этом.

Неведение хуже плохих новостей.

Он понимается на ноги. Зубодробительное топливо - упрямство смешанное с белоснежным отчаянием. Придерживая себя о стену, Ичиго едва не падает назад: ватные ноги не слушаются, перед глазами - бутылочные звезды и бензиновые галактики. Нужно дать телу привыкнуть. Или себе - вновь освоиться в теле. Каких-то пару минут: привалившись плечом к стене, пока не отпустит голову.

Под счет дыхания и трудный скрежет собственных мыслей Ичиго, он подходит к незримой стене барьера: той, сквозь которую безликий человек совсем недавно проталкивал плошки риса. Это так банально, но… если так можно поместить что-то вовнутрь, то при должном усилии?...

Вместо того, чтобы думать дважды, Ичиго сжимает кулак и бьет.

И еще раз.

Он вкладывает в каждый новый удар ошметки исчерпанной силы. Всё, что удается достать изнутри.

И еще.

План такой: продолжать, пока не треснет барьер. Ну или кости сотрутся до основания.

И снова. Удар. Хруст. Синие-синие искры.

то, что тут их будут карать — абсолютная истина. это место создано, чтобы воплотить все разочарование и боль одного разбитого сердца. и наказать всех, кто подобен тем, кто это сердце разбил. басиму не особо жаль гефеста. возможно, потому что за свою прошлую жизнь он разбил множество сердец сам, не раз был уличен в изменах и еще больше раз игнорировал любые попытки окружающих подвергнуть его за это наказанию. как там говорит эйвор? слава бежит впереди него.

ом с сожалением хмыкает. — и снова обидно. даже чудная тюрьма от хави была не создана не для меня — мне просто повезло там оказаться. — он говорит об этом так легко, прикрывая вспышку растекающейся по нервам фантомной боли. все это уже давно в прошлом и совсем невесело, а вот изобретение гефеста — очень даже! басим прикидывает, что возможно стоило бы взять сигурда — для чистоты эксперимента.

они бы выяснили, как быстро место бы реагировало на него и в какой момент медленная прогулка оказалась бы отчаянной попытки избежать сурового наказания. это место призвано испытывать влюбленных, причем самым ни на что жестоким способом.

[indent] — гефест не очень любил, когда его идеям не следовали. на нас точно что-то нападет, будь то ловушка системы, какой-нибудь мутант, симуляции и что угодно еще. во времена сотворения этого места еще даже гекатонхейры не были под запретом. — он это говорит чуть менее спокойно, немного нахмурившись, — прежде чем нарушать правила, нужно сначала их изучить. — простая задача. если нужно обмануть, то для начала следует изучить основы, понять правила и потом только найти слабое место. только потом обход правил сработает, а не захлопнется новой проблемой.

басиму не нравится идея разделиться, а лезть по верху не особо удобно. зато они с эйвор выяснили, что впереди. тупиковая ситуация? с лабиринтами всегда сложно. особенно, если их создает кто-то действительно умный; и действительно обиженный. басим позволяет себе пару мгновений подумать над решением. и улавливает предупреждение эйвор о нарушении правил, на которое только хитровато усмехается.

[indent] — я же сказал: не буду ничего такого делать. пока что. — он разводит руками в сторону, словно демонстрируя всю благость своих намерений. исключительно мирных и никаких внезапных планов, как сломать тут все. басим просто пока не придумал, но обязательно додумается. в конце концов, — после первых испытаний, мы поймем, как тут все работает. если выживем, конечно. готова продемонстрировать гефесту всю силу нашей любви, эйвор? — он говорит об этом внезапно серьезно. о любви они могут поговорить разве тут, прикрываясь жестокими заданиями обезумевшего ису. если вернутся обратно, то подобные темы для разговоров мгновенно станут сложнее. — я соглашусь с тем, что лезть в технические помещения не стоит. он точно продумал какой-нибудь сценарий на этот счет, но мы запомним это. то, что они есть. — на случай случая. возможно, умереть от отравления каким-нибудь газом будет куда приятнее, чем уготовано.

в конце концов, они сюда пришли веселиться. будет такой растратой потенциала взять и просто сократить путь, не попробовав хотя бы. все равно, что прийти голодным к накрытому столу, посмотреть на все и уйти прочь. сплошное разочарование. на этой мысли басим протягивает руку эйвор. они шли рука об руку, возможно, долго разлучаться им не следует. мало ли, что может произойти. если бы локи тут был один, он бы может и рискнул сразу, но вместе с ним может пострадать эйвор.

[indent] — смотри, какая роспись. видно, он приглашал лучших. — с неприкрытим восхищением он указывает на расписанные различными романтическими сюжетами сцены. — это он ... со своей супругой афродитой. — он узнает их, да и очевидные мотивы их любви известны даже людскому роду. немного не так, как оно было, но суть те уловили. прекрасная богиня и хромой бог-кузнец. но, даже без намеков на суть происходящего, роспись действительно была красивой. — удивительно, что она сохранилась. — с придыханием и упоением от осознания сего факта. во многих храмах и системах подобные объекты искусства просто исчезли под давлением разрушительного времени. ису чтили науку превыше всего, но это не значило, что искусство им было чуждо. — вот.

он указывает на одну из фресок. на ней изображалось, как пол под ногами гефеста начал падать. и, судя по всему, афродита не подала руки помощи. хотя бы потому что упала также.

[indent] — сразу видно, что брак они свой не берегли. — задумчиво хмыкнул локи, будто бы его брак с сигюн не сохранялся исключительно на политической воле асов. но, ему есть, что ответить на этот счет. — возможно, нам стоит смотреть под ноги. — и держаться вместе. с этими словами, он крепче сжал руку эйвор. на случай случая, если вдруг придется ее удержать и спасти.

во всей этой красоте фресок он наблюдал нечто жуткое. предупреждающее.]

осознание пришло резко, заставляя вздрогнуть и глубоко вдохнуть, будто бы всплыв на поверхность из глубин невежества. иви смаргивает, свет газовых ламп в глазах перемешивается огоньками с шифрами тамплиеров в единое месиво пока картинка не приобретает четкость, косится на настенные часы — пять часов только сегодня, в общей сложности... месяцы? время теряет свое значение, когда речь заходит об ису — его всегда недостаточно, по сравнению с тамплиерами они всегда не успевают.

подрывается с места, беря в охапку листы, чтобы растолкать прикорнувшего на диване джейкоба, чтобы возбужденно, размахивая бумагами, поделиться прорывом. судя под сонному, бестолковому взгляду джейкоба, последнее, что ему сейчас было интересно — это что-то слушать и тем более понимать, даже если это коренной прорыв в их деле. иви может понять. наверное. отчасти. у джейкоба были дела с грачами, которым он отдавался полностью, но... но!

ждать иви не может. поэтому махает рукой на джейкоба и его полусонное бухтение, оставляя торопливую небрежную (о чем соответствовал чрезмерный наклон букв) записку. проснется — прочитает, а там сам решит, когда и как присоединится. или нет. может, вместе с беллом вытащит вместо себя генри из лап совета, которым он так долго уже отчитывается. или нет. она достаточно взрослая девочка, чтобы самостоятельно разбираться со всем. и еще более взрослая для того, чтобы самостоятельно делать величайшие открытия в истории ассасинов.

а это уже прямой путь к тому, чтобы стать во главе их иерархии. тщеславная мысль, но такая славная. пусть и теряющаяся где-то на дне наспех собранного плана по добыче билета в поезд до бирмингема. весь путь занимает перепроверка шифров, координат, планов тамплиеров. если они нашли не просто артефакты, но и предтеч... это меняет все. из бирмингема пересадки дальше, на север, не так далеко, как могло было бы, но занимает время, заставляя сгорать внутри от нетерпения.

сгорает и часть застроек "аткинс и сыновья" — основание для лесопилки в довольно сомнительной глуши даже для лесопилки. зато идеальное прикрытие для раскопок, если верить всему, с чем успела разобраться иви. не совсем то, что она ожидала, оглядывая трупы тамплиеров. кто-то успел раньше? никаких следов борьбы или внешнего вмешательства. могло ли быть влияние артефакта?

стоит быть настороже. и держать трость покрепче.
а еще предельно аккуратно передвигаться, ожидая подвоха с любой стороны. ловушки. западни. чего-то, с чем джейкоб бы решил выйти драться в открытую на кулаках. а еще по пути бросил бы пару дурацких шуточек в стиле да наши друзья-тамплиеры сгорели на работе. и все же кругом никаких признаков жизни.

признаки предтеч? другой вопрос, приходится вглядываться внимательнее. приходиться принимать правила игры, что не ты найдешь — тебя найдут и исключительно тогда, когда захотят. в чем-то, это даже продолжает подходить и под частицы эдема.

бровь нервно взмывает вверх от прямого укора братства. отчасти — стыдно, им действительно потребовалось так много времени, и это не остается незамеченным, но вместе с тем внутри закипает возмущение. иви сделала все, что могла,  а после этого — еще больше. приходится закусить язык, буквально. любопытство жжется, приходиться усмирять слишком многое, чтобы не упустить свой шанс задать все вопросы.

— у братства есть кредо. вечная борьба с тамплиерами. и нет ничего, что подходило бы под понятие "разленилось", — строго отзывается иви, складывая руки на груди, слегка задирая подбородок.

внутреннее торжество выдает только особенно сияющий взгляд. в остальном иви старается сохранять чинную спокойность, ту, которой учили тысяча и одна гувернантка, та, которую требовал от нее отец, и та, которая позволяла заземлять джейкоба. который удавится, узнав, как иви преуспела, да еще и сама! и все же... со спокойствием возникают проблемы.

— после того, как в пятом веке английское братство перестало существовать, оно было возрождено с помощью левантийского братства только в девятом веке благодаря, — слова вырывались легко отточенными формулировками досконально вызубренной истории ассасинов. — вам? — короткий выдох.

восхищения.

собранный серьезный образ слетает, оставляя мгновения на то, чтобы мысленно перебрать еще раз все, что она знает о братстве. история оставила не так много имен — а одно из имен со временем и вовсе приобрело горькую, позорную окраску предателя братства, но история сохранила деяния. британское братство ассасинов. сам факт его существования.

— я иви фрай. я и мой брат джейкоб — мастера-ассасины лондонской конторы, управляемой генри грином, — у нее нет ни малейшего понимания, сколько известно ему о текущем положении дел, но не упомянуть самых важных людей в своей жизни она не может. в голосе появляется гораздо больше волнения, торопливости, слова нахлестываются друг на друга. — у меня столько вопросов...

их стало больше. гораздо больше.

— как... — она вновь вкладывает все чувства, переполняющие изнутри, и тут же прерывается. прокашливается, будто бы деловито прочищая горло, словно это способно вернуть ей деловой тон. собраться. она коротко вдыхает и выдыхает. — я шла по следу тампилеров, и он довел меня сюда. но вы не... здесь, верно? — басим ибн исхак выглядит скорее как призрак, прямых сведений о месте его захоронения не осталось, но иви позволяет себе сомнения в том, что оно здесь.

— необходимо не дать тамплиерам завладеть частицами эдема, — она трет подбородок, силой возвращаясь к изначальной цели. это — первостепенная задача, о которой она сама и говорила, иначе какими бы потрясающими не были те открытия, которые сейчас она может совершить, где-то может появиться второй  берч или старрик. — вы мне поможете, мастер?

иви бросает быстрый взгляд. она пытается вернуться к самому простому: расстановке сил после которой уже можно заниматься всем остальным.
но правда крылась в том, что ей очень хочется.

[indent] — это слегка нечестно, — хмыкнула кассандра про себя, казалось бы, обращаясь ни к кому конкретно. и несколько мгновений ответом ей было лишь пение птиц и шум ветра.

[indent] — она поймет. реликвия и существо, заточенное в ней, услышит лишь хави. — голос алетейи звучит классически ровно в сознании, но кассандре кажется, что она улавливает там нотки мягкости. мысль, что алетейя совсем не против ловить на живца древнее чудище ради безопасности мира, не удивляет. скорее — что это чудовище ловится на конкретного человека. почти.

эйвор это не понравится. кассандре тоже не нравится, но она хитро решает усидеть разом на всех сторонах. найти и обезвредить существо, выполнить поручение алетейи и заодно провести время с эйвор. последняя совсем не выглядит той, кого напугает опасность. викинг все-таки, ярлскона. сначала кассандра была против, но тварь то ли чувствовала силу посоха, то ли просто не интересовалась ею. зато интересовалась близ лежащими деревнями, от чего страдали невинные люди. подобный расклад уже склонил кассандру к плану алетейи, которая каждый раз на ее запоздалое безвыходное согласие лишь молчит с отчетливым «а я говорила». иногда это дико бесило, но кассандра привыкла — в ее долге и вечности единственная компания, это заточенная в посох богиня остается единственным компаньоном. и то в моменты, когда она отвечает или чего-то хочет.

  [indent] — если ты так разговорчива, значит, эта тварь важна. она ведь не в атлантиде создана? — осторожное любопытство.

  [indent] — нет, не в атлантиде. я знаю, кто ее создал. найди эйвор из клана ворона и это решит проблему.

на этом алетейя снова ушла в молчанку, не дав себя расспросить больше. тоже ничего необычного, еще бы она внезапно пояснила хоть что-нибудь или поделилась какими-то интересными историями. кассандра все еще не до конца понимала также, почему эйвор временами называли хави, но — опять таки — вопросов было так много, а за проведенные вместе тысячелетия ответов почти нет. и кассандра не уверена, что в принципе хочет их знать. возможно, спросит у эйвор. или не спросит вовсе.

вдруг мантикора их сожрет и все на том закончится?

[indent] — я ведь обещала тебе совместное приключение, — фыркает кассандра эйвор, когда они уже отправились в дорогу. найти воительницу оказалось не таким простым занятием, но кассандра была упорна, а время поджимало. где-то там она опасалась, что пока вернется обратно, то чудовище перебьет половину местных людей и не оставит никого. но, то что с ее ухода никаких таинственных нападений монстра не происходило, вызывает разве что лишнюю настороженность.

[indent] — ты была тут когда-то? — вдруг это как-то связано. кассандра подумывает о том, что следует все рассказать как есть. но, пока ничего не происходит и если ситуация пойдет не по плану, то она сможет решить проблему. в ее руках могущественный артефакт, способный поразить и не таких монстров. основная проблема была его словить. теперь — если верить алетейе — все должно пойти куда быстрее.

с другой стороны, провести с эйвор пару недель было хорошей идеей. кассандра ощущала себя так, будто почти и не было столетий одиночества. с эйвор она может быть хотя бы немного откровенной и открытой. не до конца, но всетаки. впрочем, у каждого есть свои тайны — кассандра помнила, что эйвор отлично взаимодействовала с артефактами предтеч и помнила слова алетейи. эйвор, наверное, тоже тяжело. кассандра помнила, как жестоко обходились с теми, кто связан кровью с ушедшими богами. и как ужасны были их судьбы — нередко из-за культистов или ордена древних. немного отрадно, что эйвор подобное обошло стороной.

возможно, поэтому кассандра предпочитает не подавать виду, что кое-что да понимает. иногда незнание куда лучший вариант, чем тяжесть бремени знания. особенно, если дело касается предтеч, ису или как они себя только не называли. будь воля кассандры, она бы о них никогда-никогда не говорила. все, что они оставили после себя — эхо собственного ужасающего тщеславия. и та тварь, приносящая столько горя невинным, только капля в море их ужасных экспериментов.

Джозеф Ирвинг — самый обычный. Челка, распространенная стрижка, пиджак с замятым лацканом. Увидев такого человека, даже ничего не заподозришь. Но Ирвинг все чаще держал ухо востро, прислушиваясь и осматриваясь. За неделю — он поставил замок и дополнительную защиту, удалил социальные сети и практически перестал выходить из дома. Но надолго его не хватило, потому что сейчас — Ирвинг поселился в отеле, где находился почти все время, лишь иногда отодвигая штору в сторону. Он — обрезал все провода телефона и едва открывал дверь, когда ему стучали. Какой смысл селиться в отеле с неплохим рестораном, чтобы есть все в номере, забирая поднос трясущимися руками?

Джозеф Ирвинг — самый обычный, но информация, которую он знал, делала его человеком в поле зрения. Ирвинг не знал, но за последнюю неделю — на его голову объявили настоящую охоту. И ЦРУ старалось делать все возможное, чтобы добраться до Ирвинга раньше времени. Незадолго, как он пересек порог номера, его телефон начали прослушивать. Риз едва поморщился, вслушиваясь в разговоры. Спустя несколько часов — Ирвинг додумался, уничтожив телефон, перед этим успев связаться с журналистом.

«Я буду говорить только с вами. То, что я знаю, может изменить мир. Или наоборот — еще сильнее разрушить его», — Ирвинг не знал, что журналист не доберется до номера. Не знал он, и что в оговоренное время — в дверь раздастся стук. Риз впустил себя сам, на секунду — обратив взгляд на пистолет в трясущихся руках.

— Мило, — он выбил его, понимая, что аккуратно забрать — не получится. В то же время — вжал Ирвинга в стул, не давая возможности пошевелиться, снимая пистолет с предохранителя и направляя его в чужую ногу. Джон наклонил голову. В ответ на окрик с именем журналиста — отпарировал: — Он не придет.

— У нас есть несколько минут, прежде чем это место превратится в новогодний салют. Наверное, надо быть очень важным человеком, чтобы оказаться целью международных служб, — он все еще всматривался в чужое лицо. Ирвинг не выглядел слишком крепким, но он боялся. Он боялся, что не выйдет из этой комнаты. И Джон — ставил своей целью сделать все, чтобы вытащить его живым. — Я отпущу тебя, — сказав это тише, он и правда отпустил. — Если ты сдержишь свое обещание и расскажешь мне, что хотел рассказать Роберту Эллисону, я помогу тебе. Хорошо? — Джон убрал ладонь, ослабляя хватку и отодвигая пистолет, ставя его на предохранитель, но все же оставляя в руках. От услышанного — у него закружилась голова, но Джон сохранил безэмоциональность, лишь однажды почувствовав — как дергаются мышцы, а сам он — направляет взгляд вниз. В чужих руках подобное устройство могло причинить много вреда, но могло — много и блага. И Джон не хотел знать, в чьем владении оно было бы более полезно: в ЦРУ или тех, кто им уже владеет. Джон поднялся, услышав громкий хлопок двери на этаже. Он схватил Ирвинга за воротник, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью, чтобы — в нужный момент — открыть дверь, выстреливая в колена боевику. От коридора — не осталось бы и пустого места, как и от Джона с Ирвингом, если бы они не выскользнули через боковую дверь. Бегом, Джон свернул в пролет — оглядываясь по сторонам. Пока — тихо.

Все, чтобы преодолеть еще один пролет и оказаться на этаже ниже. Джон заметил лифт, зажимая кнопку. Нужно было вывести Ирвинга, но идти через черный вход — нельзя было. Уже там — он услышал звуки поспешающего подкрепления. Джон нервно посмотрел на панель сверху лифта, что менялась с раздражающим промедлением. Еще один этаж — и двери раскрылись. Он не успел отреагировать, когда в Ирвинга выстрелили, еще не успев двери лифта открыться. Джон почувствовал, как следующий выстрел — приходится и по нему. Поморщившись, он попытался все же добраться до стрелка, но двери зажало. Тот, кто стрелял, явно не желал, чтобы его нашли. Джон обернулся, наблюдая, как Ирвинг с неприкрытым удивлением рассматривает ранение. На его лице первое время было откровенное изумление, пока он касался раны и рассматривал окровавленную ладонь, через мгновение — оно сменилось ужасом.

Джон подумал, что пора его вытягивать. Но, кажется, они оба знали цену ранения. Джон помог ему подняться, чувствуя, как тянет его бок. Тот, кто стрелял, был настоящим профессионалом. Попасть в цель за пару секунд — и скрыться. Для Джона — это было эталонной работой, но в данном положении — позавидовать ей он не мог. В процессе — они все же столкнулись с одной группой и Джон поморщился, чувствуя, как чужой нож проходится по коже, оставляя глубокий порез. Джон собирался вытащить Ирвинга живым и он почти сдержал свое ожидание, когда они наконец покинули отель.

— Эй, Ирвинг, — Джон коснулся микрофона, что все это время — был вне сети — и только сейчас — отдался шумом гарнитуры. — Кара, вызови скорую.

— Ирвинг живой?

— Кара, сейчас, — перебивая чужие слова, Джон отрубил вызов, поворачиваясь головой к Ирвингу. Он попытался зажать рану. — Эй, Ирвинг. Не отключайся, — все эти слова — никогда не работали. Джон всегда действовал по алгоритму, но сейчас — все пошло не так. И он сам — разнервничался, похлопывая по чужим щекам, вызывая обратную реакцию. Следующее обращение — осталось без реакции. Джону не нужно было подтверждение в виде замершего лица — но он аккуратно нащупал пульс. Он включил микрофон. — Ирвинг мертв, Кара, — переулок — нарушился скрежетом колес. Джону и самому нужно было уходить, он оглянулся, чувствуя, как попадает в западню — рядом с ним — хлопнули двери отеля. Он тяжело вздохнул, подумав о выходе из ситуации. Джон сомневался, что перепрыгнет через забор — но сейчас у него не было другого выбора. Преодолев ограждение, разделяющее блоки, он на секунду скрылся, запутывая своих преследователей. За спиной — раздались выстрелы, что-то — полетело ему в лицо, что-то — зацепило, но не так сильно. Теперь — задачей Джона было выбраться самому. Он знал, что в их работе — у тебя никогда нет  гарантии. Это может быть шальная пуля, может — яд, вероятно — твой напарник. Никогда не знаешь, как повернутся карты. Джон — вышел из переулка, придерживаясь за бок и слегка приподнимая пальто, наблюдая расползающееся по ткани пятно. Дело было скверно.

Джон смешался с толпой, остановившись возле тележки с едой. Он протянул продавцу купюру, криво улыбнувшись.

— Бутылку воды, — Джон поморщился, чувствуя, как замедляется и сам. Он все еще держал голову слегка приподнятой, оглядывая толпу и выхватывая среди них возможных противников.

на все замечания иви по поводу его здоровья джейкоб только тихо фыркает, делая глоток коктейля — почти демонстративно. он не собирался ни к какому врачу. у фрая и без того острая неприязнь больниц и врачей, а тут еще в египте. насоветуют чего, точно помрет где-нибудь. шарлатанство на уровне с этими амулетиками, которые временами даже долетали до лондона. обязательно с какой-нибудь небылицей, в которую верил владелец. ну знаете там, бесценная, любимая и обязательно проклятая безделушка какого-нибудь фараона? вот туда же, куда и местные лекари, которые принимали в удушающих комнатах, приписывая непонятные лекарства. от одной мысли, что фрай окажется один на один с жарой, его снова замутило.

а вот прохладный алкоголь — приятно, полезно и главное понятно. можно еще потом взять что-нибудь покрепче, когда они уже со всем справятся. дел-то еще полно. найти тех, кто затеял столь опасную аферу.

[indent] — всегда удивляло, как они не боятся, что их же гениальный план выстрелит в них же. как можно контролировать потусторонних мумий? артефакт, созданный непонятно кем? похрен, откуда они берутся. — отмахнулся он от собственной мысли, выдыхая.

каждый гребаный раз. джейкоб не помнит ни одной удачной схемы тамплиеров с артефактами предтеч; чтобы оно не превращалось в трагедию. поэтому он не любит все эти вещи, поэтому их пресекает на корню в лондоне. но, учитывая количество развалин — простите, сооружений древности — в египте этого добра было гораздо больше, нежели в англии. и слава богу.

[indent] — иви, — он выдавливает из себя мягкую улыбку, прикрывая глаза, — я не буду идти к врачу. мне еще хочется жить. и тебе не советую, — замечая ее попытку прервать его, ворчливо добавляет. — ничего здесь не покупай, не заигрывай с местной пищей и какими бы ни были местные милые, не бери от них ничего. алкоголь тут еще сносный. все остальное — откуда мне знать, где он берет эти свои лекарства. думаешь, меня будет меньше мутить от какой-нибудь мочи верблюда? — джейкоб фрай не был обычно брезгливым. он мог жить на улицах лондона не взирая ни на какие обстоятельства. а уровень грязи на улицах лондона в разы больше, нежели тут. и в представлении фрая это было и плюсом, и минусом одновременно.

[indent] — я вижу тебя раз в год не для того, чтобы спорить. — он применяет другую тактику. правда — временами лучшее оружие. — если хочешь, чтобы я ответил на твой вопрос, ответь хотя бы на один мой. — джейкоб тоже заметил. и внутри сожалеет, что грини нет поблизости, ведь можно было с ним так интересно поговорить. о всяком. например, почему с каждым годом его сестра все больше несчастна и это очевидно не вина джейкоба. будь он в силах, он бы сделал для иви, что угодно — она абсолютно этого заслуживала. так вроде работает любовь. и его искренне напрягает то, что для генри обстоятельства отношений с иви складываются не так.

[indent] — давай я договорюсь об экспедиции лучше. а ты сходишь на квартиру брауна, раз так хочешь. — отступая мысленно на полшага джейкоб вновь возвращается к делам. им так проще. точнее, ему не проще, потому что он хотел бы знать подробности проблем иви. — точно, я забыл. еще потеряю.

джейкоб сместился на стуле, бросая свои попытки допить весь принесенный алкоголь. роется в карманах, пока из внутреннего не вытаскивает конверт. убеждается в его целостности и с облегчением протягивает его сестре через стол. он ведь обещал — он всегда помнит свои обещания, даже если возвращается к ним лет через десять. ладно, то что джейкоб обещал десять лет назад, он не вспомнит даже под пытками.

а вот он же говорил, что привезет пару лондонских цветочков для гербария. азалии. они ему показались довольно красивыми, а еще это единственные цветы, которые смогли ему притащить удивленные грачи. он мог бы попросить макса о помощи с этим — тот точно знает все значения цветов и что с ними делать — но джейкоб спешил, где-то в процессе решив шутку обратить в настоящее намерение. знала бы иви, как сложно найти в лондоне засушенную азалию не в период цветения, еще и за сутки до отплытия.

[indent] — еще предлагаю всюду сходить вместе. — раздельно они и без того постоянно ходят. джейкоб скрывает нервозность за тем, чтобы понаблюдать за какими-то людьми слева от них за соседним столиком.

где-то недалеко раздался дикий крик и джейкоб подорвался с места. абсолютно на автомате, привык реагировать к разномастным критическим ситуациям. к нападению в любое мгновение. и судя по странным крикам наравне с тем, как кричали люди, у них есть шанс познакомиться с мумиями. даже не пришлось никого искать! минус, конечно, в окружающей панике. людям явно не нравилось, что из ниоткуда появилось нечто и начало убивать всех, кто попался под руку.

[icon]https://i.imgur.com/p8fDlBk.gif[/icon]

Кто-то выкрикивает неизвестные имена, скандируя в голос, что оным нужно быть услышанными, что оные важно, оные хоть что-то, и не суть для кого, зачем, пусть вскользь смысла, пусть вовсе без такового. Кто-то рвёт бумагу жирным грифелем, чтобы кто-то услышал-увидел, и за неимением стержня внутри молчал, давил пальцем в электронный знак, помеченный крестом. Не закрыть, продолжить, кога крест не останавливает круговорот абсурда, а вспыхивает направленным триггером, насквозь пропитанным керосином. Кто-то слишком громкий на глаза, когда кто-то, наоборот ждёт осмысленной тишины, стоя лицом к стене и заслушиваясь множественным хором застёгнутых затворов. Кто-то пестрит поверх черты, чтобы крепче вцепиться в кромку раскинутого внимания, упиваясь надеждой не кануть под натиском личных скелетов. Кто-то постоянно пытается в попытки не о чём, никак, ничто, лишь бы что-то куда угодно, не молчать, рвать на обглоданной голове пробник улыбки. Эффект усиливается подобно реакции токсинов, чума ширится, выблёвывая больше пор: и то шёпотом, то криком закручивается набат с повторяющимся «кто-то-кто-то». Стабильно. Без остановки. Кто-то вопит, кто-то слушает, кто-то бьёт, кто-то закрывает глаза, кто-то горит, кто-то смеется. Пока кто-то ждёт.

Когда-то, Фрэнк курил, раз, хотя нет. В прифронтовой, за тёртой пленкой засаленного тента, его как-то угостил солдат, сослуживец. Ноги бойца, до основания пояса посекло осколками во время кассетной бомбардировки поселения, и тот, лёжа в углу временного укрытия, тихо смеялся рассказывая анекдот о бармене, тот самый, из фильма, когда клиент заключил сделку с барменом, что струёй мочи попадёт прямиком в бокал. Парень смеялся, легко так, просто, отхаркивая утробные хрипы, будто под шкуру зашили крошечный дизельный генератор времён сороковых. Измазанный собственной кровью и кровью гражданских, чью деревню накрыло «огнём поддержки», солдат не без труда вытащил из-за пазухи потёртый временем портсигар, на внутренней стороне крышки которого была приклеена фотография какой-то певички. Он ещё шутил как-то, что когда закончится контракт, вернётся домой, найдёт эту девицу и сделает предложение, после: купит дом в Канаде, и после долгих дней страстной любви, запланирует дюжину ребятишек. Ком в горле Фрэнка рос медленно, ведь знал, как будет дальше. После анекдота о бармене, после мыслях о будущем, раненный солдат предложил закурить прежде, чем полевой волшебник «быстро поставит на ноги». Жест: принять из дрожащей руки сигарету, и… уже самостоятельно вложить в портсигар. Стальная память с личным званием и группой крови, гордо хранится в армейском ящике, среди всех тех, кого уберечь не удалось. А портсигар, будто было в нём нечто особенное, всегда оставался при Фрэнке. Когда нутро выжирало роем червей, Касл доставал из крошечной коробки папиросу, прикусывал пересохшими губами фильтр, и молча вытравливая вездесущую дрянь из башки, просто молчал, вспоминая мечты солдата, который до самого конца продолжал любить жизнь, без страха, упрёка, не виня никого. Пока однажды, что-то не изменилось.

Не так. Глаза не тянут за мёртвым кряжем, не кроют вниманием пустоту, если в таковой не слышно дыхания, если не колотит дробями закованное под замок собственных бесов сердце. Ничего не меняется просто по веянию масштабных перемен, вызванных ходом времени. Человек – непостоянная величина, переменная, которую нельзя просчитать, продумать, человек есть инструмент, многофункциональный, коему даже в пассивном состоянии отведена роль фитиля и пороха, ключа и замка зажигания, стартового толчка и прорыва на финише. Люди меняют людей. Не великий замысел, не религиозно-политический пресс или технически-природный фактор, нет. Всё просто, и в одночасье дробит сложностью: ведь по природе своей, продукт беспристрастной эволюции, никогда не фокусирует единую точку координат, не удерживает стабильное равновесие, ведь тогда… ничего не происходит. В вакууме равнодушия, искра жизни тлеет, ведь никто не говорит, никто не слушает, ничто не движет в плюс, ничто не тянет в минус. Проклятая формула «кто-то-кто-то» срабатывает по-умолчанию, и нет, вселенная не изрыгает собственное нутро наизнанку, чтобы переродиться из твари в бархатную бабочку, но реальность реагирует, пульсирует, выдаёт нужный ключ, как подсказу из шоу с карликами и головоломками. Бреет мысли осечкой, оставляя на дне осадок из «если» и «может быть», чтобы кто-то услышал, даже если никто не звал. Или звал? Сминаясь клочком бумаги, разверзаясь взорванным криком боли не физической, и снаружи, за стенами родного-чужого дома-тюрьмы, однажды закричать шепотом, в глаза того, кто со смертью на равных.

Фрэнк слушал. Впервые за долгое время. Фрэнк учился слушать, или больше слышать, чтобы у самого себя вымолить прощение на час. Чтобы наконец, поставив на паузу жажду рубить головы, однажды, хотя бы мгновением, прервать порочный круг, закрыть дверь на засов и… по-настоящему попробовать изменить курс, где ориентиром станет чужая звезда, которой стоит жить, которой нужно и важно жить, из которой придётся тащить грязь клещами, и растирая по слогам, строить заново. Касл не умел строить. Разрушение, как истинное кредо закостенелого чучела, на опаленной коре которого железные псы оставили сотни укусов. Он научится, придётся учиться. Либо грош цена случаю и воле шлюховатой судьбы, столкнувшей предвестника бури и шанс, с глазами цвета забытой весны. Научится.

Чужие ошибки лечатся признанием собственных.

Роуз переминается с ноги на ногу, подошвы кед раздражающе скрипят. Пальцы сжимают телефон так сильно, что становится больно, но руки будто бы цепенеют – невозможно разжать, ослабить хватку, как не пытайся.
Она не нервничает — если начнет, то опять полезет этот мерзкий пот, и вот тогда уже она начнет нервничать из-за него лишь сильнее, и... На рваном выдохе очередное убеждение: она не нервничает. Просто...

Нихера не просто.

Её должны забрать после школы. Ничего необычного, кроме того, что с каждым днём этот поганый конвой бесит все лишь сильнее. И Роуз сбежала. На пару мгновений она замирает на носочках, чтобы хмыкнуть, оседая. Будто бы BSAA не в состоянии выслеживать каждый её чих. Будто бы они этим и не занимаются. У неё нет проблем с этим, как и с миллиардами исследований, как и с тем, чтобы вернуться назад.
Но не с тем, чтобы завтра вновь поехать.

Гудки обрываются. От мамы иного и не ожидается.
Просто в промежутках тишины в сердце вновь ожила дурацкая вера: а вдруг все же ответит? Выслушает, даст совет и просто... побудет рядом, даже если и совсем немного.
Глупо. Совершенно глупо.
Роуз даже не разочарована.

И просто ждет — за ней уже успели наверняка успели кого-нибудь выслать. Потом её отчитают, потом... Она снова сбежит. Только не после уроков, а до. Качается на качелях, вроде бы это еще делают подростки в её возрасте. Те, которые нормальные. Хотя ей откуда-то знать.

— Крис? — скрыть удивление не особо получится. Она всех настолько достала, что решили применять тяжелую артиллерию? Криса жаль, у него и без того дел по горло, а вот ребят из BSAA — не особо. — Привет.

Роуз не боится Криса. Не наругает он. Максимум посмотрит тяжело и выразительно, может попытается понудеть, но не меняет ничего. И Крис знает это, может, и есть у него оружие против любого самого опасного биомутанта, но не против неё, не-а. Вместо этого спрыгивает с качелей, немного покачивается, пытаясь восстановить равновесие, по-птичьи неловко размахивая руками.

Ей есть, что сказать, на самом деле. Роуз мысленно даже репетировала, совершенно серьезно. Должна была произнести все чётко и уверенно, будто бы между прочим, чтобы никаких сомнений не осталось. Но от волнения сводит живот. Слова не те, отсрочка перед новым вдохом:

— Как твои... дела?

Роуз не чувствует за собой вины: она не выбирала эту дурацкую жизнь, не выбирала эти дурацкие способности, она даже не выбирала этих дурацких одноклассников — но все равно поднимает глаза воровато, будто бы даже виновато, почти сразу же отводя взгляд. Не нервничает она. Если дышать поглубже, то и вовсе.

Она не будет рассказывать о произошедшем в школе в ответ. Просто закроет глаза, сожмёт покрепче зубы, и будто бы уже неважно. Ей плевать. Роуз вцепляется в рукава куртки, ткань  под подушечками пальцев шершавая, почему-то это успокаивает. Это реально, как и то, что её носил папа. Чужие слова, эхом отдающиеся в голове – нет. И все же их прокручивать в голове гораздо быстрее.

— Ты говорил как-то, что у тебя есть местечко в «Волках»… — не получается уверенно и четко, даже не получается как бы между прочим. Светящиеся вены на руках, шее тоже реальные. Способности, на которые каждый раз хочется закрыть глаза, притворится, словно их нет, но миру на эти попытки абсолютно насрать. — Оно ещё свободно?

Чарли, Роландо, Эмили, Джон и Дион хотя бы не смотрят на неё как на чудовище.
А может и смотрят, чёрт их знает, но хотя бы не в лицо. Никто в жизни не относился к ней так по-доброму, как они. Как Крис.
На пару мгновений будто бы действительно становится стыдно: она продолжает вдохновленно приносить неприятности. Но, может, хоть так она сделает все правильно?

— Я не разучилась ещё держать в руках дробовик, честно, — Роуз пытается отшутиться, почти что даже не натужно. И бросает быстрый взгляд на руки. Этим она всё равно ни в жизнь управлять не научится. Скорее уж оно управляет ей.
Её жизнью.
Всем.

И этим разрушает до основания.

Роуз переминается с ноги на ногу, подошвы кед раздражающе скрипят. Пальцы сжимают телефон так сильно, что становится больно, но руки будто бы цепенеют – невозможно разжать, ослабить хватку, как не пытайся.
Она не нервничает — если начнет, то опять полезет этот мерзкий пот, и вот тогда уже она начнет нервничать из-за него лишь сильнее, и... На рваном выдохе очередное убеждение: она не нервничает. Просто...

Нихера не просто.

Её должны забрать после школы. Ничего необычного, кроме того, что с каждым днём этот поганый конвой бесит все лишь сильнее. И Роуз сбежала. На пару мгновений она замирает на носочках, чтобы хмыкнуть, оседая. Будто бы BSAA не в состоянии выслеживать каждый её чих. Будто бы они этим и не занимаются. У неё нет проблем с этим, как и с миллиардами исследований, как и с тем, чтобы вернуться назад.
Но не с тем, чтобы завтра вновь поехать.

Гудки обрываются. От мамы иного и не ожидается.
Просто в промежутках тишины в сердце вновь ожила дурацкая вера: а вдруг все же ответит? Выслушает, даст совет и просто... побудет рядом, даже если и совсем немного.
Глупо. Совершенно глупо.
Роуз даже не разочарована.

И просто ждет — за ней уже успели наверняка успели кого-нибудь выслать. Потом её отчитают, потом... Она снова сбежит. Только не после уроков, а до. Качается на качелях, вроде бы это еще делают подростки в её возрасте. Те, которые нормальные. Хотя ей откуда-то знать.

— Крис? — скрыть удивление не особо получится. Она всех настолько достала, что решили применять тяжелую артиллерию? Криса жаль, у него и без того дел по горло, а вот ребят из BSAA — не особо. — Привет.

Роуз не боится Криса. Не наругает он. Максимум посмотрит тяжело и выразительно, может попытается понудеть, но не меняет ничего. И Крис знает это, может, и есть у него оружие против любого самого опасного биомутанта, но не против неё, не-а. Вместо этого спрыгивает с качелей, немного покачивается, пытаясь восстановить равновесие, по-птичьи неловко размахивая руками.

Ей есть, что сказать, на самом деле. Роуз мысленно даже репетировала, совершенно серьезно. Должна была произнести все чётко и уверенно, будто бы между прочим, чтобы никаких сомнений не осталось. Но от волнения сводит живот. Слова не те, отсрочка перед новым вдохом:

— Как твои... дела?

Роуз не чувствует за собой вины: она не выбирала эту дурацкую жизнь, не выбирала эти дурацкие способности, она даже не выбирала этих дурацких одноклассников — но все равно поднимает глаза воровато, будто бы даже виновато, почти сразу же отводя взгляд. Не нервничает она. Если дышать поглубже, то и вовсе.

Она не будет рассказывать о произошедшем в школе в ответ. Просто закроет глаза, сожмёт покрепче зубы, и будто бы уже неважно. Ей плевать. Роуз вцепляется в рукава куртки, ткань  под подушечками пальцев шершавая, почему-то это успокаивает. Это реально, как и то, что её носил папа. Чужие слова, эхом отдающиеся в голове – нет. И все же их прокручивать в голове гораздо быстрее.

— Ты говорил как-то, что у тебя есть местечко в «Волках»… — не получается уверенно и четко, даже не получается как бы между прочим. Светящиеся вены на руках, шее тоже реальные. Способности, на которые каждый раз хочется закрыть глаза, притворится, словно их нет, но миру на эти попытки абсолютно насрать. — Оно ещё свободно?

Чарли, Роландо, Эмили, Джон и Дион хотя бы не смотрят на неё как на чудовище.
А может и смотрят, чёрт их знает, но хотя бы не в лицо. Никто в жизни не относился к ней так по-доброму, как они. Как Крис.
На пару мгновений будто бы действительно становится стыдно: она продолжает вдохновленно приносить неприятности. Но, может, хоть так она сделает все правильно?

— Я не разучилась ещё держать в руках дробовик, честно, — Роуз пытается отшутиться, почти что даже не натужно. И бросает быстрый взгляд на руки. Этим она всё равно ни в жизнь управлять не научится. Скорее уж оно управляет ей.
Её жизнью.
Всем.

И этим разрушает до основания.

Противоречие накрывает с головой. Тони не может не делать то, что делает сейчас, но и оставаться в стороне он тоже не может… не сумеет. Без брони все это - чистое самоубийство. С броней - слишком высокий риск для всех последующих операций, ведь чужая спецура его так просто не оставит после такой выходки, да и черт вообще знает, как расценят русские его участие в заварушке и к каким последствиям это приведет. Нет, броня - это крайний случай. Только вот что он может сейчас и без брони? Не просто без брони, но и вовсе без оружия. В голове ни намека на мысль в духе “так ли нужно мое вмешательство?”, только “это чужие люди” и “я все равно должен”.

Сердце бьет мощно и быстро. Кровь холодит адреналином. От боли в костях не осталось и следа. Едкий запах гари уже жжет ноздри. Прохлада реки и парка отступает перед жаром разгорающегося пожара. Д.Ж.А.Р.В.И.С. теряет связь с камерами (им, похоже, крышка) внутри помещения, но ситуация снаружи все еще в фокусе внимания. Тони не хватает информации. И не хватает времени как следует разобраться что к чему с безопасного расстояния. Переть на рожон он не станет, но нужно увидеть своими глазами что происходит на улице, а потом… потом он придумает что делать.

- Джарвис, пошевели городские службы! - короткий приказ. Болтать с ИИ на бегу - такой себе вариант, нужно поберечь дыхание, да и Д.Ж.А.Р.В.И.С. достаточно хорош, чтобы понять эту задачу без подробного ТЗ.

- Мне следует уведомить капитана Роджерса и агента Романову? - осведомился Д.Ж.А.Р.В.И.С. с дежурной вежливостью. Ожидаемо. Тони ответил, не задумываясь:

- Нет.

Потому что в этом нет никакого смысла. Они успеют разве что поглазеть на пепелище и медиков, собирающих раненых и мертвых по округе.

Граница парка. Люди. Крики. Рев пламени. Стрельба.

“Теракт”, - теперь и сомневаться не приходилось. Впрочем, эта мысль-вспышка тут же угасла, уступив другой.

Другая…

Чужая. Далекая. Слабая? И все равно она отозвалась в голове, будто удар. Тони остановился. Слишком резко - почти споткнулся и полетел кубарем, но все-таки сумел удержать равновесие, не упасть. Замер, глядя не на шоссе и полыхающее здание, не на кровавую вакханалию вокруг, а на…

“Максимофф”, - сухая констатация факта.

Это действительно Ванда. Тони не нужно ее видеть, чтобы знать: она здесь. Влезла в голову. Опять.

Приказывает. Защищает?..

Красная вспышка. Эта странная сила… Магия?

Тони тихо рычит сквозь стиснутые зубы, сам того не замечая. Противоречие внутри разрастается, становится сложнее, обретая новые переменные. И нежелание подчиняться… Оно тоже было, пускай и разум Тони концентрировался не на нем, а на плане действий.

Выстрелы. Выстрелы. Снова выстрелы.

“Ты на линии огня. Сама уходи”, - слышит ли Ванда? В ее интересах услышать. В любом случае так просто он не отступит. Особенно, пока она здесь.

Выстрелы где-то там - со стороны здания, за спиной Максимофф. Словить шальную пулю желания никакого. Мороки, щиты… или что там Ванда возвела вокруг него? Не стоит испытывать на прочность. Тони отступил обратно вглубь парка, скрываясь за деревьями, выискивая укрытие понадежнее.

В темных силуэтах боевиков, мелькавших то тут то там слишком явно угадывается след Гидры. Пускай сегодня Тони не переломает ни одного из этих подонков лично, но кое-что он все-таки может сделать. При поддержке Д.Ж.А.Р.В.И.С.а хватит и одного-единственного смартфона, чтобы устроить Гидре небольшую диверсию. Вычислить их каналы связи и прицельно положить их, перегрузить их электронику, заставить сбойнуть… Не так уж много, но на координации их действий скажется - уже что-то. Куда важнее остановить поток гражданских. Беглый взгляд на экран - на карту чужого города. Требуется несколько мгновений, чтобы сообразить как перенаправить поток транспорта подальше от эпицентра. Д.Ж.А.Р.В.И.С. перехватывает контроль над светофорами с той же легкостью, что и над камерами. Каналы связи Гидры сопротивляются лучше, но лишь на чуть - Д.Ж.А.Р.В.И.С.у и Тони не впервые выносить их отнюдь не самую изощренную защиту.

“Уходи. Туда. Видишь?” - мысленно обращается к Ванде, вскакивая сам из-за своего укрытия и вновь переходя на стремительный бег. Перед мысленным взором рисует путь. Станция метро неподалеку. И она внушает хоть какой-то намек на безопасность.

Снова выстрелы. Неожиданно близко. Тони оглядывается, но тут же чуть не налетает на выскочившего откуда-то со стороны шоссе боевика. Морок действует? Гидровец не замечает, однако Тони действует быстрее, чем думает - с размаху сшибает плечом, опрокидывая. Боевик падает. Оружие отлетает в сторону, не грохнув новым выстрелом (отстрелял весь магазин?). Тони повело следом. Навалился сверху. Бить по защитной маске смысла нет. Срывает ее и колотит по лицу кулаком. Недолго - всего пара ударов, иначе кто-то непременно пустит ему пулю в спину или бочину.

А в отдалении уже завывают полицейские сирены.

Роуз переминается с ноги на ногу, подошвы кед раздражающе скрипят. Пальцы сжимают телефон так сильно, что становится больно, но руки будто бы цепенеют – невозможно разжать, ослабить хватку, как не пытайся.
Она не нервничает — если начнет, то опять полезет этот мерзкий пот, и вот тогда уже она начнет нервничать из-за него лишь сильнее, и... На рваном выдохе очередное убеждение: она не нервничает. Просто...

Нихера не просто.

Её должны забрать после школы. Ничего необычного, кроме того, что с каждым днём этот поганый конвой бесит все лишь сильнее. И Роуз сбежала. На пару мгновений она замирает на носочках, чтобы хмыкнуть, оседая. Будто бы BSAA не в состоянии выслеживать каждый её чих. Будто бы они этим и не занимаются. У неё нет проблем с этим, как и с миллиардами исследований, как и с тем, чтобы вернуться назад.
Но не с тем, чтобы завтра вновь поехать.

Гудки обрываются. От мамы иного и не ожидается.
Просто в промежутках тишины в сердце вновь ожила дурацкая вера: а вдруг все же ответит? Выслушает, даст совет и просто... побудет рядом, даже если и совсем немного.
Глупо. Совершенно глупо.
Роуз даже не разочарована.

И просто ждет — за ней уже успели наверняка успели кого-нибудь выслать. Потом её отчитают, потом... Она снова сбежит. Только не после уроков, а до. Качается на качелях, вроде бы это еще делают подростки в её возрасте. Те, которые нормальные. Хотя ей откуда-то знать.

— Крис? — скрыть удивление не особо получится. Она всех настолько достала, что решили применять тяжелую артиллерию? Криса жаль, у него и без того дел по горло, а вот ребят из BSAA — не особо. — Привет.

Роуз не боится Криса. Не наругает он. Максимум посмотрит тяжело и выразительно, может попытается понудеть, но не меняет ничего. И Крис знает это, может, и есть у него оружие против любого самого опасного биомутанта, но не против неё, не-а. Вместо этого спрыгивает с качелей, немного покачивается, пытаясь восстановить равновесие, по-птичьи неловко размахивая руками.

Ей есть, что сказать, на самом деле. Роуз мысленно даже репетировала, совершенно серьезно. Должна была произнести все чётко и уверенно, будто бы между прочим, чтобы никаких сомнений не осталось. Но от волнения сводит живот. Слова не те, отсрочка перед новым вдохом:

— Как твои... дела?

Роуз не чувствует за собой вины: она не выбирала эту дурацкую жизнь, не выбирала эти дурацкие способности, она даже не выбирала этих дурацких одноклассников — но все равно поднимает глаза воровато, будто бы даже виновато, почти сразу же отводя взгляд. Не нервничает она. Если дышать поглубже, то и вовсе.

Она не будет рассказывать о произошедшем в школе в ответ. Просто закроет глаза, сожмёт покрепче зубы, и будто бы уже неважно. Ей плевать. Роуз вцепляется в рукава куртки, ткань  под подушечками пальцев шершавая, почему-то это успокаивает. Это реально, как и то, что её носил папа. Чужие слова, эхом отдающиеся в голове – нет. И все же их прокручивать в голове гораздо быстрее.

— Ты говорил как-то, что у тебя есть местечко в «Волках»… — не получается уверенно и четко, даже не получается как бы между прочим. Светящиеся вены на руках, шее тоже реальные. Способности, на которые каждый раз хочется закрыть глаза, притворится, словно их нет, но миру на эти попытки абсолютно насрать. — Оно ещё свободно?

Чарли, Роландо, Эмили, Джон и Дион хотя бы не смотрят на неё как на чудовище.
А может и смотрят, чёрт их знает, но хотя бы не в лицо. Никто в жизни не относился к ней так по-доброму, как они. Как Крис.
На пару мгновений будто бы действительно становится стыдно: она продолжает вдохновленно приносить неприятности. Но, может, хоть так она сделает все правильно?

— Я не разучилась ещё держать в руках дробовик, честно, — Роуз пытается отшутиться, почти что даже не натужно. И бросает быстрый взгляд на руки. Этим она всё равно ни в жизнь управлять не научится. Скорее уж оно управляет ей.
Её жизнью.
Всем.

И этим разрушает до основания.

[indent] Они кричат шепотом: мир сошёл с ума. Каждая точка между делениями на циферблате, каждый задушенный в утробе вздох разменяны абсолютным сумасшествием. Человеческие организмы сливаются под натиском собственной грязи в костяном горшке, блеют в один голос, будто безумие и не безумие вовсе, а чётко отработанное шоу с массированным натиском, направленность которого не имеет значения. Главное громче. Чаще. Мир потратил попытки на реабилитационные купоны, смотрел не туда, не успел даже в последний вагон, и всё равно мир не прав, потому-что… предшествующих доводов с лихвой, чтобы миновать пункт обязательного пояснения. С лихвой? Скажет ли кто, что необязательно бежать, чтобы словить плевок в спину. Достаточно стоять по стойке смирно, когда стадо вырвет под собой подошвы. Будут ломаные кости, нелепые шрамы и чёртово болото, мерно проглатывающее вспышки слева, справа. Они заговаривают между собой, отираясь шкурами, всматриваясь в оттенок. Если цвет повторился, пасти греют, облизывая друг друга с ног до головы. Если тон другой, ждут, когда погаснет свет. Стаи сбиваются под рваные флаги, выводя новые штрихкоды поверх первородных прописей. Лощеные гривы в брендовых обмотках сбивают с толку всех, кто слаб умом на полтора щелчка. Кому вне сигнальных огней собственной нужды хочется быть куском ветоши, плывущим вдоль радужной реки сучьей реальности. Они продолжают драть голосовые связки: мы все умрём.

[indent] Нет. Умирают люди. Твари сдыхают.

[indent] Слишком часто крутят под языком фразу: на войне все средства хороши, тесно запихивая оную в любую сортирную щель. Излюбленное занятие моральных отбросов, чьи амбиции как член недомерок, мнящий себя конским обвесом за мембраной голубого экрана. Промахнуться пустым стаканом в урну, стоящую на расстоянии уже ранее упомянутого непотребства. Струсить пепел в карман рядом стоящего. Воткнуть кухонный нож между рёбер, трижды. Есть ли причины? Всегда. У каждой прямоходящей скотины всегда найдётся причина, холстом которой можно прикрыть дыру в голове. Ведь на войне все средства хороши? Соль на дне кофейной кружки выжирает вкусовые рецепторы. Остаётся только кивнуть и сказать: вкусно, сладко, ещё. Ещё… Ещё один патрон в приёмник – лучшая панацея для заигравшихся в «войну» без последствий. И Фрэнк никогда не откладывает лечение.

[indent] Пока они голосят, что мир сошёл с ума, остаётся отдельный тип зверья, который без посторонней помощи проглотил правду и, из крайности в крайность пересекает черту за чертой. Кто-то скажет: из-за нехватки запчастей в башке, ещё кто-то дорисует: для поддержания градуса кипения на Схайповой» волне. И немногие тихо выдохнут: безысходность, правда. Все молодцы, всем жирный палец вверх. Особым кадрам перспектива девяти миллиметров под шкуру. Многократным повтором. Три. Два. Раз… Игра началась.

[indent] Радиоволна хранит предательское молчание, хотя даже под натиском гробовой тишины Касл не отсиживается в старом кресле, от тоски не перетирает детали разложенного по молекулам оружия. Сегодня один из дней, когда племя рода братского заслуживает срочный билет в могилу. Всё началось год назад, когда приступный элемент, в широких кругах известный как Каратель, официально отдал душу большому брату. Война после войны, так это называлось. Сперва капитан шёл по курсу: месть, а потом… принял клеймо большого страшного волка. Один против всех, огромного мира, да, верно, того самого который вроде как с ума сошёл. Где расстрел гражданских – несчастный случай, изнасилование несовершеннолетних – внезапное помутнение с последующим оправданием, спонтанный рост золотого мешка в швейцарском банке – плод трудоёмкой долголетней работы на столь утомительных постах чиновников. Можно не пытаться бить по архивам памяти, дабы найти стартовую черту слетевшей планки. Следующий запрос: что дальше? Есть два стула, только садятся скопом на один и тот же: вкусно, сладко, ещё. Пока мебельная психология принимала приоритеты подавляющей статистики, Каратель делал что и всегда: подрезал сухожилия подавляющей статистики. Сперва утомлённый истовым безумием мир придумал лицо ужаса, вписав его в характеристики некогда вдовца Фрэнка Касла. Так вышел неконтролируемый опасный мясник с маниакальными наклонностями, и тягой к чрезмерному кровопролитию. Федеральный караван и детсад центрального разведуправления сточили клыки в ноль, пытаясь угнаться за одним человеком. Шоу-балет костюмированных актёров, из категории публичных героев, скорым пополнили список. Пока однажды, большой страшный волк не собрал на плавучей посудине дюжину не самых чистых душ, и отплыл на достаточное расстояние от берега, устроив фейерверк ко дню независимости на воде. Секретные службы и ряженая свита выдохнули с облегчением. А мир, который безумный, застыл в ожидании. Что дальше? Кто остановит кровавых свиней?

[indent] Мельком идёт помеха, на радиоволне образуется шифрованный сигнал. Слишком простой, и в одночасье неясный, дабы терабайты высокоинтеллектуальных игрушек смогли нащупать формулу. Координаты. Два года с момента официальной кончины Фрэнка Касла, жестокого мучителя и нарушителя общественного покоя. Все помнят, все уже забыли. Ныне важно использовать старые источники связи. Слишком мало осталось тех, кто вхож в круг доверия. Хотелось бы сказать, что с окончанием другой войны всё изменится, воздух станет чище. Увы, правда остаётся молчать: за другой войной начинается следующая. Та, где дети не берут в руки оружие, а становятся оружием.

[indent] Капитан слишком долго фокусировал внимание на контрастных выбросах преступного мира. Банды, деятели, картели, группировки, псевдо-организации. Теперь список пополнился фанатичным движением около-религиозного характера, где мать его мудак разумный, перекрестивший себя существом людским, уверовал в нового бога. Имя идолу – человек. В один распрекрасный день, тоскливые умы отставных помоев узнали, что в цепочке эволюции оказалась некая аномалия, генетический код во многом отличается от исходных набросков, занесённых в каноны анатомических и биологических пособий. Мутант, грубое слово, по совместительству устоявшийся статус для тех, кто отличался от окружающих. Годы, «аномалии» старались скрывать собственную природу, но, вопящее человечество мало того, что придумало клетки для «чудовищ», научилось строить умные капканы, мастерить высокотехнологичные способы поиска мутантов. А потом, на свет появились Друзья Человечества. Обозлённые фанатики, чьи близкие однажды стали случайными жертвами обстоятельств, вызванных мутантами. В рядах были и другие, кому просто нравилось наносить увечья. Два года назад, взорвав на круизной яхте десятки продажных чиновников, Фрэнк принял решение навсегда вычеркнуть собственную шкуру из архивов грёбаной реальности, вот только судьба попросила придержать дверь. В ночь смерти Карателя, неизвестное судно отбывало от закрытой пристани. Многоголосый плач сложно было не услышать. Только солдаты, усыпавшие периметр причала, и корму грузового корабля, не слышали. На борту оказалось три десятка подростков в тюремной робе. Некоторые из них выглядели… не так… Капитан познакомился с понятием «мутанты», узнал о Друзьях Человечества, военизированной группировке, полностью финансируемой правительственными глашатаями, поддерживаемой федералами. Конец?

[indent] Мир не сошёл с ума, он до начала фильма был с пробитым шифером.

[indent] Координаты вели в центр города. Ещё один «питомник», куда фанатики свозили пленников для переправы на остров. В арсенале Друзей Человечества было всё, что только мог придумать воспалённый больными идеями рассудок: разнообразные транквилизаторы, шоковые заряды, электрические сети и даже «подавители способностей». Инъекция такой сыворотки временно блокировала способности мутантов, единственный минус – изготовление данной формулы занимало от двух до четырёх месяцев. Год назад Каслу удалось обнаружить лабораторию, где проводились исследования вируса: штамм м-143. Позже, капитан узнает, что молекулярная структура создана на базе ДНК Джейсона Страйкера, сына главнокомандующего охотников на мутантов. Полковник Уильям Страйкер, ныне преподобный Страйкер, стал едва ли не иконой в социальной мясорубке, а Друзья Человечества успешно выступили заменителями ряженых любителей героических слоганов.

[indent] Капитан никогда не использовал оружия без надобности. Зачастую, собирая информацию по потенциальному объекту штурма, Фрэнк дотошно штудировал кадровую составляющую, после чего тщательно выбирал подходящие средства. Если среди персонала оказывались те, кого заставили сотрудничать шантажом, Касл использовал усыпляющий газ и аналоги старого доброго формалина. По указанному адресу было известно немного: сюда привозили особых пленников. Два раза в десять дней, бронированный фургон в сопровождении конвоя из двух автомобилей, отбывает по направлению транспортировочной площадки. Северная сторона воды закрыта, внимание Друзей Человечества сконцентрировано на бунтарях местной группировки афроамериканских торговцев оружием. Фанатики убеждены, что «цветные» отрезали три причала, обороняя рыночные пути от ненужного внимания. Вывод: капитан не утратил навыки. Оставалось ещё несколько точек, одна из которых для старого офицера оставалась частично недоступной. Военный полигон ВВС США на окраине города. Слишком много ненужного внимания. Объект, никак не подходящий для фронтального штурма.

[indent] Необходимо попасть внутрь комплекса. Центральный офис какой-то юридической конторы, аккуратный въезд на подземную стоянку, дюжины камер плюс неудобное размещение прожекторов. Вопрос наблюдения решится удаленно, хакером, у Фрэнка будет три с половиной минуты, чтобы проникнуть через паркинг под фундаментом. Дальше: вооруженная охрана, вахта со сменой два на два. Заходить придётся без прямого контакта. Основная задача: ближе подобраться к серверу, и установить считывающее устройство, чтобы хакер и дальше продолжал успешную игру в прятки, уже на вражеской территории. После: уйти тихо, тем же путём. Следующий этап: подготовка. Используя глушитель сигнала, капитан осторожно проник на первый этаж лаборатории, скрытой окружными контурами офисной обстановки, и уже был готов войти в комнату охраны, где на посту наблюдения только оператор за мониторами. Знакомые черты с кислородной маской на лице вызвали пёстрый приступ злобы. Эмма Фрост. После смерти профессора Ксавьера, эта женщина без раздумий приняла должность почившего коллеги, в перспективе стала парламентёром на стороне немногих оставшихся в живых мутантов. Этим утром, Эмма Фрост выступала на саммите в поддержку «детей эволюции». Саммит прошёл успешно… Видимо, не для леди-парламентёра… Вперёд. Бесшумным шагом вслед за медиками, облачёнными в закрытые защитные костюмы. Даже если бы учёные успели увидеть капитана, лицо Фрэнка скрыто под половинной тактической маской. Инъекция снотворного первому, доза выше средней нормы, отключение стопроцентное, головная боль как пост эффект. Второй едва успевает раскрыть рот, чтобы закричать, и тут же ловит солнечным сплетением хлёсткий удар, выбивающий из лёгких всяческое желание подавать голос. Повторный заход с инъекцией. Когда тела распластаются под натиском вынужденного сна, капитан снимает с лица девушки маску, обеспечивающую постоянный приток вируса. После, спешно отыскать баллон с чистым кислородом и запустить дренаж… Прошло больше трёх минут. Больше семи минут. Работа камер возобновилась, и только в операционной всё ещё остаётся слепая зона. Надолго ли…

[indent] Веки девушки дрогнули, и сквозь белёсую пелену, показался приглушённый выразительной болью взгляд.

[indent] - … мисс Фрост, продолжайте дышать, вам понадобятся силы… – фактический максимум, на который выложился капитан прежде, чем в операционную вошли два бойца сменной вахты, которых скорее всего заинтересовало долгое отсутствие медицинских коллег. Пока директор школы для одарённых постепенно приходила в себя, лёжа на носилках в обнимку с кислородным баллоном, Касл переключился на практический максимум. Обезоруживать противника Фрэнк научился ещё на первом году службы, спустя годы в корпусе морской пехоты, этот навык был заточен как бритва, и использовался в самых неудобных ситуациях. Удары должны наноситься быстро, с короткой амплитудой и ровными повторами, в голове повторяя как молитву, капитан полностью переключил внимание на противников. Ещё одно обмякшее тело растекается по кафельной поверхности, пока офицер удавом отбирает у охранника возможность дышать. Могло быть лучше… Словить себя на мысли, когда через распростёртые двери в операционную, появляется закованный в тяжёлую броню боец… Скорее всего оператор видел, как снаружи вахта вошла в помещение медиков, но не увидел происходящего внутри… Прислал крупнокалиберную артиллерию. Со штурмовой винтовкой спорить нет желания, и даже если прикрыться живым щитом, вариант поймать пули коленями процентов восемьдесят… Думать. Быстро.

Ты не должна жить для других
ТЫ. НЕ. ДОЛЖНА. ЖИТЬ. ДЛЯ. ДРУГИХ.
ТЫ. (НЕ). ДОЛЖНА. ЖИТЬ. ДЛЯ. ДРУГИХ.
ТЫ.  ДОЛЖНА. ЖИТЬ. ДЛЯ. ДРУГИХ.
ЖИТЬ. ДЛЯ. ДРУГИХ.
ТЫ.  ДОЛЖНА.

должна

Она чувствовала себя агнцем, поданным на красивой тарелке с золотистыми краями. Жертва Богу. Стране.
[Ешьте моё мясо. Обгладывайте мои кости. А потом выплюньте их — ничтожные и ненужные.]

Королева. Но власти над собственной жизнью у неё не было. Как и выбора. Могла ли она отказаться? Был ли у неё шанс на нормальную жизнь? С той пощёчиной, которую она вернула Леви, судьба словно выскользнула из её рук. Она больше не принадлежала себе. И сколько бы ни корила себя, ничего изменить уже было нельзя.

Она всё реже видела разведкорпус и всё чаще мерзких мужчин, жадных до власти. Их общество было тошнотворным: скучным, вязким, липким, как болото. Они редко говорили напрямую, но в их взглядах ясно читалась ненависть. Так какая разница — в какой клетке жить?

Эрвин не спрашивал. Он лишь делал вид, будто хотел знать её мнение. Но у неё давно не было права на желание.

«Дипломатическая миссия» — красивое слово. На деле это был шпионаж. Никто не называл вещи своими именами, но все понимали. Даже там, в Марли, все понимали.

Сыр в мышеловке.
Или мышь, загнанная в ловушку.
Роль не была до конца ясна.
Но от этого только страшнее.

Сон не шёл.

Рассвет уже теплился где-то вдали, но ночь в её комнате стояла непоколебимо. Тишина вязкая, густая, почти осязаемая. Хистория прижимала ладони к груди и слушала. Сердце стучало глухо, будто под землёй. Всё вокруг застыло. Даже ферма казалась вымершей. И оттого каждый звук был слишком громким, слишком резким, словно мир обнажил нервы.

Она бросилась к окну, дёрнула лёгкую занавеску. В голове одна мысль — Имир. Пусть это будет Имир. Она жаждала встречи, мечтала каждый день увидеть её вновь. Снова услышать голос, снова почувствовать руку в своей. Имир умела делать больное — терпимым, а невозможное — реальным. Надежда была слабой, но отказываться от неё Хистория не могла.
Там, внизу, — силуэт. Мужской.

Хиса прищурилась, вглядываясь в темноту.

Йегер.

Разочарование больно кольнуло. Сердце сжалось, словно её обманули. Она распахнула окно. Ветер ударил в лицо, пахнул холодом, и по коже побежали мурашки. Воздух был чужим, враждебным, словно она уже оказалась в Марли.

— Что ты ту… — слова оборвались. Она оглянулась: рядом стража. Если его заметят — ничего хорошего не будет.

Она махнула рукой, приглашая подняться. Отступила внутрь, наспех накинула халат. Не встречать же его в неглиже.

Эрен вошёл, перелез через подоконник, тяжело опустился на пол. Волосы растрёпаны, взгляд полон злости. Злости, которая всегда была в нём — как тень, прилипшая с рождения. Или он когда-то был другим? Когда-то в его глазах светилось нечто иное?

— Что ты здесь делаешь? — её шёпот был твёрд. Она всплеснула руками, и это движение больше походило на отчаяние, чем на гнев. — Тебя здесь быть не должно. Если тебя поймают — будут одни проблемы. И у тебя, и у меня, — королева ночью с каким-то мальчишкой — вот уж сплетня на весь дворец. А если это дойдёт до Микасы… нет, нужно срочно его выпроводить. Она толкнула его в грудь, не сильно, но с посылом.

И на миг ей показалось — всё это уже было.

Сон. Видение.
Чужая память, в которую она снова провалилась. Лишь на секунду.