Снег хотя бы красивый, — думает Ремус. Для него снег, особенно в последнее время, был единственным, за что можно любить зиму. Он всегда терпеть не мог холод, и чем старше становился, тем меньше его радовала предпраздничная декабрьская суета. В детстве ему нравилось семейное Рождество — украшение дома, подарки, заботливо упакованные родителями, ароматные запахи блюд, приготовленных Хоуп, тихая приятная музыка на фоне, под которую Лайелл приглашал её на медленный танец, и ненадолго они снова становились той влюблённой парой, какой их запечатлели свадебные снимки. Последний раз Ремус видел их такими, когда ему было тринадцать, до Грейбека. После они пытались продолжить традицию уютных рождественских праздников, но чувство вины Лайелла и печаль Хоуп были слишком ощутимыми. Ремус замечал, как они переглядывались, слышал, как они перешёптывались, ошибочно полагая, что говорят достаточно тихо. Когда он стал жить отдельно, то сначала приезжал к ним на каникулы, но вскоре ему стало очевидно, что это их скорее расстраивало, чем радовало. Они считали это признаком его одиночества, того, что у него нет никого кроме них, и хотя это было правдой, Ремусу не хотелось, чтобы они переживали ещё и из-за этого, поэтому он перестал приезжать на само Рождество, навещая их уже по завершении праздников, чтобы подарить им подарки и через пару часов уехать, сославшись на занятость из-за учёбы. Он не был уверен, верили ли они ему до конца, когда он говорил, что собирается праздновать с друзьями, которых у него не было, но судя по голосу Хоуп ложь приносила им утешение.

На пару секунд подняв взгляд от тетради, в которой так и не написал ничего кроме темы лекции, вместо конспекта изрисовав поля узором из звёзд и полумесяцев, Ремус смотрит на Лили и Джеймса. Они — его друзья? Или просто знакомые? Не такие друзья, с которыми празднуют Рождество, но, может быть, такие, которым полагается дарить подарки? У него слишком мало опыта в общении, и такие вопросы ставят его в тупик. Чаще всего он рад их компании, но порой чувствует себя лишним. А ещё они напоминают ему о том, чего у него никогда не будет. Он привык быть один и говорить себе самому, что ему никто не нужен. Он не завидовал им. Может быть, совсем чуть-чуть. Они казались счастливыми, кому не хочется быть счастливым. Но можно ведь быть счастливым и без этого. Без любви, без поцелуев, без кого-то, с кем можно пойти выпить горячего шоколада. Верно?

С удивлением воззрившись на Джеймса, Ремус от растерянности не сразу находится с ответом.
— Я? — переспрашивает он. Они правда хотят, чтобы он пошёл с ними? Или пригласили из вежливости? Лучше отказаться или это их обидит? Он вспоминает о ветре, на который жаловалась Лили, и не может отрицать, что в такой день посидеть в тепле с горячими напитками весьма заманчивая идея. Если что, он всегда может сослаться на дела и уйти раньше. — Только если я не буду вам мешать. И я... не хотел бы быть обузой, меня совсем не обязательно угощать, — смущённо выдавливает Ремус.

Джеймс не зря назвал свою «любовницу» королевой, убеждается Люпин едва она попадает в его поле зрения. Настолько красивая и великолепная, что Ремус заворожённо разглядывает её, напрочь забыв о том, что это как-то не соответствует правилам приличия, принятым в обществе. Он ловит себя на том, что ему ужасно хочется, чтобы подобная радостная улыбка предназначалась ему, и чувствует себя чертовски глупо. Будь он героем книги, Джеймс представил бы их друг другу и они бы влюбились без памяти и были вместе всю оставшуюся жизнь. Но в реальной жизни так не бывает, не в жизни Ремуса Джона Люпина это точно. Такие как она — такие как Сири, читает Люпин буквы на бейдже — даже не обращают внимания на таких, как он. К тому же, даже если бы немыслимым образом он ей понравился, это было бы плохой идеей. Сири может выбрать себе кого угодно. Кого-нибудь по всем параметрам намного лучшего, чем Ремус.
— Моккачино, пожалуйста, — добавляет Люпин, стараясь ничем не выдать сжигающего его стыда за нелепые мысли и прекратить таращиться неподобающим образом.
Это будет не так просто, осознаёт Ремус. Его сердце начинает взволнованно колотиться, когда Сири обещает присоединиться к ним.

Ожидаемо, что Сири производит впечатление не только на него, и всё же Ремус предпочёл бы, чтобы Лили воздержалась от подобных разговоров. Он встаёт почти столь же поспешно, как и Джеймс, ударившись при этом коленом о кресло и скорчившись от боли. К недовольству Ремуса это не спасает его от нежелательной темы.
— Не знаю, — пожимает он плечами, надеясь, что после этого Джеймс переключится на что-то другое.
«А у Сири никого нет, раз ты допускаешь такую возможность?» — вертится в голове у Ремуса вопрос, но он не решается его озвучить. И хорошо, что не решается, понимает он, когда обнаруживает, что они подошли настолько близко, что Сири слышит, о чём они говорят.
— У меня есть свободное место. — Этого он тоже не собирался произносить вслух, но слова сами срываются с языка. — Если вдруг тебе это подойдёт. Если не найдёшь ничего лучше. Извини, что влез... Я... — окончательно сбившись, Ремус прикусывает губу и, залившись румянцем, смущённо опускает взгляд.