В основе личности Джин лежат эмпатия и тепло. Она — сердце команды, часто выступает как моральный стержень и медиатор в конфликтах. Однако, при этом, в ней читается тихое, почти меланхоличное напряжение — она всю жизнь сдерживает себя, боясь собственной силы, и чувствуя себя обреченной, ведь рано или поздно её внутренняя тьма неминуемо прорвётся наружу, из самых глубин души. На поверхности она открытая, понимающая, всегда поступает правильно. Но внутри скапливается огромный резервуар подавленных желаний — свободы, страсти, права быть эгоистичной. Именно на эту трещину в броне самоконтроля и «садится» сила Феникса. Вся её сознательная жизнь — это переговоры с собственной мощью. Она видит себя не как сильную, а как потенциально опасную. Этот страх диктует гиперконтроль в обычной жизни. Её сдержанность проявляется в ровном голосе, в точёной осанке, в отсутствии суетливых жестов. Она врач, учёный, интеллектуалка. Её сила — это бездна, и она смотрит в неё каждый день, сохраняя внешнее спокойствие. Она использует контроль, как самоизоляцию: пытается сражаться с голосами в голове в одиночку, чтобы не волновать окружающих. Некоторые воспоминания Джин, вместе с колоссальной частью её силы, были подавлены Чарльзом Ксавье, благодаря установке ментальных блоков. Своим стремлением защитить Джин от её же внутренней мощи, профессор породил в ней тёмную личностью, именующую себя Фениксом. Расщеплённая на женщину с синдромом «хорошей девочки» и её абсолютную противоположность, Джин нередко страдает от мигреней, которые проявляются в моменты сильного эмоционального напряжения или чрезмерного использование её способностей. Феникс — гедонистическая, эгоцентричная и жестокая «тень», которая хочет ощущать всё без ограничений. Тёмная сторона Джин ищет не только наслаждений, но и правды, в купе с местью за многолетнюю ложь о самой себе. Это глубоко травмированная личность, которая мстит своему «тюремщику» и ищет хоть кого-то, кто примет её целиком, не стремясь исправить. |
В способности Джин входят:
· Телепатия — Чтение мыслей на огромном расстоянии, проецирование своих мыслей, псионические атаки, снятие психических блоков, ментальный контроль. На пике может общаться с кем угодно на планете и воспринимать сознание как «голоса». Её телепатия — не просто сканер, это её способ существования. Она чувствует чужие эмоции, как свои собственные. Отсюда идёт её глубокая, почти материнская забота о команде. Она буквально ощущает боль каждого и стремится её унять.
· Телекинез: Перемещение предметов силой мысли, создания непробиваемых силовых полей. На молекулярном уровне способна разбирать материю.
Стиль и предпочтения в одежде:
· Повседневность: Водолазки, юбки-карандаш, классические платья, строгие брюки, длинные пальто. В её гардеробе почти нет принтов, только благородные тёмные оттенки: красный, чёрный, графит, зелёный. Предпочитает сенсорно-приятные ткани: шёлк, кожа, сатин, шифон, хлопок.
· Боевой костюм: Чёрная кожа комбинезона X-Men — облегающий и повторяющий каждую линию фигуры, что подчёркивает её женственность.
· Причёски: Её волосы чаще всего собраны в аккуратный пучок или укладку с плавными локонами, без единой выбившейся пряди — тотальный контроль над образом.
Свет в медицинском отсеке нижнего уровня всегда был неживым — холодный, люминесцентный, с едва уловимым жужжанием, к которому со временем привыкаешь, как к тиканью часов в пустой комнате. Джин Грей стояла у подсвеченного экрана негатоскопа и внимательно рассматривала рентгеновский снимок, закрепив его в рамке чуть более резким движением, чем требовалось.
Перелом лучевой кости. Чистый, без смещений, но болезненный.
Мальчишке по имени Калеб едва исполнилось пятнадцать. Вдохновлённый трюком Китти Прайд — той самой, что проходила сквозь стены со смешливой лёгкостью, будто ныряя в воду, — он решил, что и сам справится. Не справился. Кисть встретила бетонную опору подвала на скорости бегущего подростка, и вот теперь Джин разглядывала белую линию перелома на фоне серых теней костной ткани.
На Джин был стерильно белый медицинский халат, накинутый поверх алой водолазки и строгой чёрной юбки-карандаш. Её волосы — длинные, рыжие, тяжёлые — были убраны в аккуратную причёску, открывающую линию скул и шеи. Ни одной выбившейся пряди. Полнейший контроль. Всегда только контроль. Профессор часто говорил, что её дисциплина была безупречна, и Джин цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг… Особенно, в те дни, когда собственное сознание начинало ощущаться чужим.
Она выключила негатоскоп — лампа моргнула с секундной задержкой, будто не решаясь погаснуть. В углу тихо шуршал вентилятор системного блока монитора, старый компьютер жужжал, точно потревоженный улей. Джин извлекла снимок, положила его на металлический стол и привычным жестом поправила ворот водолазки, коснувшись кончиками пальцев яремной ямки — там, глубоко под кожей, всегда быстрее всего ощущался пульс. Сегодня он отдавал в горло тупой, ноющей тревогой, которую она списывала на усталость после очередной ночи, полной тревожных сновидений.
Джин вынула из ящика стола картонную папку с потёртыми краями и раскрыла, аккуратно вложив снимок между двух листов пергаментной прокладки. Ручка — серебристое перо с чёрными чернилами — легла в пальцы уютной тяжестью. Джин наклонилась над папкой, левой рукой придерживая край пергамента, и вывела разборчивым, почти каллиграфическим почерком: «Калеб Рид. 14 ноября. Закрытый перелом лучевой кости правой кисти. Повторный снимок рекомендован через четыре недели». Каждая буква имела идеально чёткий наклон, никакой размашистости, никакой спешки.
Медицинский шкаф стоял у дальней стены, его стеклянные дверцы отражали помещение с лёгким зеленоватым отливом. Джин подошла к нему неспешным шагом, положила ладонь на латунную ручку — металл был прохладным — и уже собиралась открыть дверцу, когда гул флюоресцентных ламп над головой резко изменил тональность.
Он стал глубже. Настойчивее. Будто кто-то провёл смычком по натянутой струне, и звук завибрировал в висках, отдаваясь в корнях зубов. Монитор компьютера на стойке вспыхнул — экран залился неестественно яркой голубизной, той самой, что бывает перед грозой, когда воздух перенасыщен статическим электричеством, а затем погас, оставив после себя лишь тлеющую точку в центре кинескопа. Лампы замигали: раз, другой, третий. Ритм стал рваным, беспорядочным, словно сердцебиение испуганного зверя. Стекло в дверцах шкафа — прямо перед её лицом — задрожало, запело тонким вибрирующим гулом, и Джин машинально отдёрнула руку, будто обжёгшись.
Она отступила назад. Сделала один шаг. Второй. Плечи напряглись, дыхание стало поверхностным, идущим откуда-то из верхней части грудной клетки — так дышат люди, оказавшиеся в замкнутом пространстве без выхода. Левая лопатка вдруг врезалась в острый угол этажерки позади, той самой, на которой выстроились в идеальном порядке стальные медицинские инструменты.
И…
Ничего.
Не было ни звука падения, ни железного грохота, который неизбежно сопровождает рушащийся стеллаж. Вместо этого — тишина. Звенящая, натянутая до предела. А затем — невесомость.
Джин обернулась, хватая ртом воздух, будто вынырнула с глубины, и замерла. Скальпели, пинцеты, металлические кюветы, массивный лабораторный микроскоп, стеклянные мензурки — всё это парило в воздухе, окружённое лёгкой дрожащей дымкой, точно мираж над горячим асфальтом. Предметы висели на уровне её глаз, некоторые медленно вращались, и блики от мигающих ламп играли на их острых гранях. Собственный пульс Джин ощутила где-то в горле — быстрый, загнанный, совершенно неконтролируемый. Сердце колотилось так, будто хотело проломить грудную клетку изнутри. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух словно застрял в трахее, густой и ватный.
А потом она это услышала. Не звук. Не мысль. Это было нечто иное — древнее, обволакивающее, просачивающееся в извилины сознания как вода сквозь трещины в камне. Шёпот. Сначала едва различимый, будто доносившийся сквозь толстый слой воды, сквозь многие километры тёмной, непроглядной бездны.
— Выпусти меня…
Голос был не мужским и не женским — он был самим воплощением жара, самой сутью пламени, которое не гаснет. Он шипел, как лёд на раскалённой поверхности, как кожа, коснувшаяся огня.
— Выпусти…
Теперь громче. Настойчивее. Слова проникали в самые глубокие слои её разума, туда, где заканчивалась Джин Грей и начиналось нечто, не имеющее имени. Резкая боль пронзила виски — острая, словно в череп вогнали раскалённую спицу. Джин зажмурилась, но свет пульсировал даже сквозь закрытые веки — алый, оранжевый, золотой. Цвета пожара.
— ВЫПУСТИ МЕНЯ!
Голос взревел на самой границе восприятия, заполнив собой всё: и комнату, и сознание, и само понятие тишины. Он требовал, он приказывал, он обещал нечто тёмное и сладкое, что пульсировало где-то на периферии, как обещание экстаза и гибели одновременно.
— Нет! — Слово вырвалось из горла хриплым рёвом, гораздо более громким и диким, чем она когда-либо позволяла себе. Джин не узнала собственного голоса; он звучал так, будто принадлежал загнанному в угол раненому животному.
Руки взметнулись к голове сами собой. Пальцы впились в идеально уложенные рыжие пряди, сжались у корней, оттягивая волосы с такой силой, что кожа головы отозвалась спасительной жгучей болью. Причёска рассыпалась; тяжёлые волны упали на плечи, на лицо, заслоняя мигающий свет. Боль была физической, осязаемой, и, цепляясь за неё как за якорь, Джин пыталась отгородиться от шёпота, который уже перетекал в новое слово:
— Отомсти…
Всего одно слово. Но от него повеяло таким холодом и такой бездонной яростью, что ноги Джин едва не подкосились.
В этот момент с лязгом, резанувшим по натянутым нервам, разъехались автоматические двери медотсека. Железные засовы щёлкнули, створки скользнули в стороны, и в проёме возник Чарльз Ксавьер. Он сидел в своём кресле неподвижно, облачённый в безупречно-тёмный костюм, но его глаза — эти светлые, пронзительные глаза — смотрели на неё с выражением, которое Джин редко видела на лице профессора. Непонимание. Смешанное с медленно проступающим, глубоким, почти родительским страхом.
Джин резко выдохнула. Отпустила волосы. Пряди рассыпались по плечам в полном беспорядке, и она невидящим взглядом смотрела на Ксавьера, осознавая, как дико, должно быть, выглядит сейчас.
А затем — словно кто-то щёлкнул выключателем внутри её собственного сознания — наваждение схлынуло. Разом. Сразу. Так же внезапно, как появилось.
Она обернулась. Там, где секунду назад парили скальпели и микроскоп, теперь царил хаос. Инструменты валялись на линолеуме, перекатывались, позвякивая, сталкиваясь друг с другом уже в полном соответствии с законами физики. Микроскоп лежал на боку, окуляр откатился в сторону. Мензурка, что парила ближе всех к лампе, раскололась надвое.
Джин смотрела на разгром и чувствовала лишь сумасшедшую, сбивающую с ног отдышку, и сердце, которое всё ещё колотилось где-то у самого горла, не желая успокаиваться. Если бы не дрожь в коленях, если бы не хаос на полу и не выражение лица Чарльза — можно было бы убедить себя, что ей всё это померещилось. Что не было ни шёпота, ни боли в висках, ни этого жуткого слова «отомсти», прозвучавшего в сознании как приговор. Что она всё та же Джин Грей — доктор, женщина с безупречной причёской и стальным контролем… Но пряди волос, рассыпавшиеся по плечам в полном беспорядке, и металлический привкус крови на прикушенной губе говорили об обратном. О чём-то, что медленно, но неумолимо просыпалось внутри, и чему она не могла найти ни названия, ни оправдания.
