мир перед ним — раскрытая книга.

её страницы истёрты. переплёт, когда-то прочный, поддался изломам. время беспощадно прошлось по каждой строке, расставляя точки. он знает их все наизусть и почти рехнулся, когда решил, что сможет изменить хоть что-то.

то, что все вокруг называют судьбой, оказалась крайне неподатливой переменной, а мир, которого едва касались новые сюжетные повороты… неизменно стремился вернуться к своему первоначальному замыслу. кто-то там, должно быть, смеялся над ним, над его нелепыми попытками спасти то, чему суждено было стать лишь частью пустоты, но он хотел сам себе доказать, что мир, в котором он живёт — чуть большее, чем чья-то больная фантазия. хотел…

в этой бесконечной гонке со временем, у него совсем не было возможности оглянуться назад хоть раз. сейчас, оказавшись вновь у последней точки, он, наконец, решается. бесчисленные жертвы, хаос и разрушение — вот что осталось за его спиной. то, от чего он так отчаянно бежал и то, чему сам стал причиной. он непроизвольно морщится. внутри всё сжимается, а по щеке медленно катится слеза. всего одна? такой должна быть скорбь по умирающему миру или это он сам окончательно растерял всё, что делало его человеком?

он возвращается к своим воспоминаниям в последний раз и набирает в грудь побольше воздуха. осознание того, что всё это больше никогда не повторится, дарует ему необходимую решимость совершить самую последнюю свою ошибку.

он переворачивает страницу.

пламя тысячи свечей роняют свет на высеченные древней легендой слова. произнести их вслух значило привести в мир вечную стужу и смерть, но вместе с этим это его единственный шанс обрести свой долгожданный покой. пока он жив, у мира нет шанса на спасение.

слова срывались шёпотом, едва слышным, но бесконечно уверенным. словно призыв был не отчаянной просьбой о помощи, а прямым приказом — вызывающей насмешкой над чужой чудовищной силой и властью. дазай не знал, но догадывался — только не терпящим возражений тоном можно достучаться до древнего божества, что само по себе является олицетворением власти и контроля.

кульминацией становится кровь. его собственная, пролитая на ровный круг разнообразных символов. как плата за дерзость и как ключ, отпирающий дверь между двумя измерениями. капля за каплей кровь покидает безучастное тело. ему всё равно, сколько он потеряет — всё самое важное он уже потерял.

дазай замолкает. бесконечно долго вслушивается в тишину. он предполагал, что ответом на зов может стать молчание, он был готов к этому, однако… что-то внутри тихо трескается, словно тонкий лёд под каблуком ботинка. словно призрачная надежда, бережно хранимая под обломками отчаяния.

он прикрывает глаза. медленно разворачивается, чтобы уйти, но вдруг останавливается и замирает, прислушиваясь к собственным ощущениям. стало значительно холоднее. тусклый свет от свечей тревожно задрожал, словно в попытке убежать от той тьмы, что уже начала заполнять собой всё пространство. он остаётся стоять спиной, но слегка поворачивает голову, обнажая зловещую усмешку.

он остаётся почти неподвижным, только лишь одной рукой стягивает с плеч красный шарф. когда-то — важный атрибут, почти реликвия, символ наследования власти, сейчас — бесполезный кусок материи, старой тряпкой упавший к ногам. он больше не имеет значения перед лицом того, что ждёт его дальше. значение имеет лишь сам жест, говорящий о том, что хозяин этой вещицы готов к своей новой клетке, лишь бы она стала его последним пристанищем.