Было почти жаль, что в этот раз амнезия не являлась его спутницей в очередном витке приключений. Куда уж проще не знать о том единственном, кто стал дорог, обреченном на медленную мучительную смерть в одиночестве, когда ты заперт по другую сторону, подумать только, ткани вселенной. 64 дня, 17 часов, 35 минут по земному времяизмерению и Международной системе единиц он находился в пределах Земли и ее орбиты. Один нюанс – это не его Земля. Не. Его. Земля. Пресвятые пряники. Как будто бы очнуться посреди не своей планетарной системы без малейшего понимания как здесь оказался и всего за этим последующего оказалось недостаточно. Обязательно понадобилось на пути к кораблю Рокки столкнуться с микро-червоточиной, беспощадно затянувшей “Аве Марию” и выплюнувшей ее в совершенно другой вселенной как само собой разумеющееся. И, как будто бы злоключений по-прежнему оставалось мало, гадская червоточина решила, что подобающим поведением после данного неприличного финта станет исчезновение, выдавшее ее нестабильность. Она попросту взяла и исчезла! Словно ее и не было. Словно так и должно было быть. Чтоб Грейс обнаружил себя на орбите Земли, а Земля обнаружила Грейса на своей орбите. И посчитала вражеской угрозой. Последнее, что он ожидал в подобной и без того неловкой ситуации – появление некоей четверки, то есть прям Четверки, обладающей, черт их возьми, суперспособностями. Комиксными такими. Про какие он читал в детстве. На протяжении всей жизни. И за пару месяцев до вербовки в проект тоже, впрочем. Ладно, еще однажды он выпросил у Карла свежий выпуск “Людей Икс”, потому что нечего было при нем листать страницы настолько увлеченно. Только способности заявившихся личностей являлись самыми настоящими, предупредительно выпяченными на тот случай, если он все же врал и нарисовался по собственной воле и отнюдь не с добрыми намерениями.

Добро пожаловать, доктор Грейс, в очередной кошмар.

В какой-то момент он сбился со счета всех тех унизительных медицинских исследований, которым его подвергли по прибытию на Землю. И почти натер мозоль на языке в попытках объясниться. И почти схлопотал по лицу, нервно высмеивая полиграф посреди псевдонаучной процедуры, не узрев принципиальных отличий от устройства в родном мире. Вопросы, вопросы, вопросы. Не на все из них у него даже были ответы. К сомнительному счастью слишком быстро он стал предметом чрезмерно пристального интереса не одного только американского правительства. Боже, храни разведку! И астрономов-любителей. И остатки веры в человечество, из какой вселенной оно бы ни было. Им Грейс не верил, не после того количества зондов, побывавших в его теле, но зато они таки поверили Грейсу. Хоть немного. По крайней мере, натянули общественно привлекательную улыбочку и выступили с официальным заявлением об особенном “госте”.

Особенное идите в… Очень темное место без еды и воды.

Грейсу выделили жилище. Минималистично обставленное. Оцепленное высоким забором с высоким вольтажем. Посреди ничего. И со сменным охранным отрядом. Каким-то образом он сумел разрыдаться только на второй день своего там пребывания. Он охрип объяснять, что ему необходимо обратно как можно скорей. Даже если “как можно скорей” в рамках существования червоточин, способных переместить тебя куда угодно во времени и пространстве, относительно. Но как минимум он сам не молодел. А еще практически готов был начать бороться за эволюционную теорию в рамках которой человечество преуспело благодаря скуке. На третий день он сумел подговорить одного из охранников принести ему хотя бы электронный микроскоп. Охранник вернулся с электронным микроскопом и чрезмерно серьезного вида мужчиной в деловом костюме, поинтересовавшимся, зачем ему понадобился микроскоп. Он скучал по Карлу. На четвертый день в цитадель уныния завалился один из тех, кто встречал его на орбите. Джонатан Шторм. Его вопросы оказались приятней. Хочет ли Грейс чипсы? Хочет ли сыграть в бильярд? Хочет ли посмотреть дурацкое музыкальное шоу? Хочет ли вообще что угодно? Грейс хотел все это и не сидеть на месте. Мистер Шторм возвращался на пятый, шестой, восьмой день. На много дней. Быстро став просто Джонни. Он был тем, кто наконец отвечал на вопросы Грейса. Отвратительно шутил. И мог всего-то навсего превращаться в живой факел. Грейс не мог остановиться с вопросами.

Например, сейчас его однозначно интересовал вполне определенный вопрос: “Какого черта, Джонни?”

Светло-бежевого цвета жижа тихо булькала в ведре. В обычном таком хозяйственном ведре. И переливалась всеми цветами радуги, как пятно бензина в луже. Все дело в том, что бензин обладает меньшей плотностью, чем вода, и… Впрочем, сейчас не об этом.

– Это что? – взгляд поверх очков сверлил Джонни, притащившего данный экспонат в их полуподпольно оборудованную в полуподвальном помещении полулабораторию в жилище Грейса. – Мне вообще надо знать, что это?

Ногой он задвинул под стол с непроницаемым видом то, над чем сам работал, пока на цоколь не ввалился Джонни, не отводя во время всего процесса от визитера вопрошающих глаз, уперев руки в бока, скрытые мягким желтым свитером с неуместно радостной пчелой с надписью “Beecause I Love You”. Его и без того отсутствующее желание смотреться в зеркало агонизировало сегодня каждый раз, когда он случайно ловил отражение на поверхности склянок.

– Расскажи, пожалуйста, всему классу, Джонни, но только если тебе не придется меня после этого убить.

Было бы достаточно… неприятно.