Взгляд упёрся в пылающие дрова раньше, чем она закрыла за собой дверь, — и с тех пор оторвать его от пляшущих языков значило бы признать, что он готов к этому разговору. А он не был готов. Не был готов ни к Гермионе, которая приходила с заготовленными фразами и разумными доводами — от них почему-то всегда становилось только хуже, словно чужая логика лишь подсвечивала собственный хаос, ни тем более к ней, к Джинни. Не потому, что он как-то не так или хуже относится. Он не находил слов даже для самого себя, чтобы объяснить, что с ним происходит, куда ему было до того, чтобы как-то истолковать это другим.

Он слышал её шаги, слышал, как притворяется лёгкой эта походка, как старается не спугнуть, и от этого старания становилось тошно, потому что он сам всё последнее время только и делал, что убегал, и уже не мог понять, куда именно: от них, от себя, от того, что иногда просыпался и не был уверен, где заканчивается его собственная мысль и начинается та, другая, пробирающаяся в голову сквозь закрытую дверь.

— Привет, — ответил тихо, почти шёпотом, всё ещё не поворачиваясь, потому что знал: если сейчас встретится с ней глазами, то заслон рухнет, а он привык держать эту стену, пусть и по факту она держалась только на честном слове и палочке, которая слишком часто казалась бесполезной.

Запах кексов ударил в ноздри, и это тоже было странным: как вообще может пахнуть нормальной едой, когда внутри кто-то умер? Когда он каждый вечер закрывает веки и видит коридор, длинный-длинный, и в конце зелёную вспышку, а за ней тишину, которая на самом деле громче любого крика. Седрик смотрит в потолок пустыми, ничего уже не видящими глазами, и Гарри хочет заорать, но не может, потому что тогда этот звук станет настоящим, и он в самом деле будет здесь, в этой проклятой спальне, а не там, не в мыслях, не в воспоминаниях, которые он с каждым днём перебирает.

— Мама сказала... — повторил машинально, почти усмехнувшись, но усмешка вышла кривой. Миссис Уизли с её угрозами — это могло быть смешным в другой жизни, в той, где его не посещали по ночам видения того, какие заклинания Воландеморт выбирает для пыток, и откуда, Мерлин его раздери, он вообще знает, каково это — когда круциатус рвёт мышцы изнутри?

И он наконец поднял взгляд, потому что дольше прятаться было бы трусостью, а трусом он себя не считал, даже когда хотел им стать. Даже когда казалось, что единственное правильное решение — просто замереть и не дышать, чтобы никому не сделать больно.

— Джин, — начал и запнулся, потому что в горле застрял ком. — Ты... ты знаешь, наверное. Гермиона рассказала. Про то, что я вижу. Про то... что он там.

Он провёл ладонью по лицу, не глядя на неё — смотреть было невыносимо, потому что волосы рыжие, как у Рона, но не как у Рона, потому что она другая, не похожа ни на кого из его друзей, скорее, она порой напоминала его самого, только он считал её в тысячи раз смелее и сейчас, с её кексами, на мгновение отбросило во времена, когда мир ещё не трещал по швам, а казался просто опасным, но не безнадёжным.

— Иногда мне кажется... — голос сел, пришлось прокашляться. — Кажется, что я вижу его мысли так ясно, что сам начинаю хотеть того же и это... это неправильно. Я знаю, что неправильно. Но как ты перестаёшь бояться, что внутри тебя — что-то чужое? — Он наконец посмотрел прямо, без защиты, без стены, и в этом взгляде было всё: и Седрик, падающий на траву, и дневник, который она носила в кармане мантии, не понимая, кого впускает, и... Сколько ещё должно пострадать только из-за того... что он в нём видит что-то своё?

— Ты знаешь, что это такое. — Это был не вопрос. — Знаешь лучше всех. И ты... — Он замолчал, сглотнул, заметил, как его пальцы вцепились в колено — не больно, но если бы была костяшка палочки, он бы, наверное, сломал её. — Ты справилась. А я нет. Я до сих пор не знаю, почему он выбрал меня и что мне делать с этим выбором, кроме как... просто быть. И каждый раз думать, что следующая смерть будет моей виной. Снова.

Он замолчал, потому что слова кончились, а те, что остались за порогом, были слишком страшными, чтобы произносить их вслух.