горевать - это нормально. тащить за собой шлейф бесконечной темной ткани, покрывающей голову и застилающей глаза. это обычное состояние, когда ты резко лишаешься чего-то. жизнь переворачивается, сразу становится неполноценной и какой-то другой. как будто все вокруг симуляция. игра, в которую ты проиграл и теперь на экране красуется надпись «потрачено». тебе придется переродиться, скорее всего понадобится откатиться до какой-то другой точки, где ты сохранился в более здравом и адекватном состоянии. иногда придется начать заново, если ты выживаешь на режиме хардкор.

жизнь юты была на базовом уровне для новичков. все, как у всех. драки в школе, непринятие близких, единственная подруга, светлые воспоминания из детства. во все это не вписывалась только автомобильная авария, которая в лучших традициях драмы перевернула жизнь с ног на голову. а затем посыпались проклятия. маленький мальчик не знал, куда деть свою боль, что сделать со своей силой, переполнялся эмоциями сверх краев и просто кричал. никогда не знаешь, чем обернется сила слова, особенно если ты маг.

он крутит кольцо на пальце - это нервное, помогает справиться с тревогой и вызвать в голове желанную пустоту, защищающую от круговорота мыслей. а еще напоминает об обещании, о смысле жизни, об отношении к ней. камушек поблескивает на свету, несмотря на то, что это обычная стекляшка. интересно, откуда рика его достала? наверное, из какого-нибудь автомата или оно шло в подарок к какой-нибудь шоколадке. да и это не важно по сути, потому что ценность его измерялась не в каратах и сопротивляемости давлению и даже не выгравированной пробой. самым главным оставалось тепло, которое переливалось по телу, скапливаясь где-то в грудине, где по мнению многих трепыхалась душа. стоит пару раз покрутить кольцо и становится спокойно и хорошо.

оккоцу редко бывает дома, его все чаще отправляют на какие-то задания или стажировки. зачастую он делает это один, то ли ему так проще, то ли верхушка считает, что рика опасна для товарищей и лучше уж юный маг поднапряжется и затащит в соло, чем потом иери будет собирать по кусочкам сокурсников. юта подобные мысли в голову не берет, ему все равно, он больше делает, чем думает, поэтому что бесконечная паутина тревожных мыслей может заставить застрять в ней надолго, увязнуть и выкарабкиваться потом придется все равно самому.

дни отдыха для юты были редкостью, но он все равно предпочитал проводить их в школе. тренировки с маки или обед с инумаки были для него лучшим времяпрепровождением, качественным и удобным. слишком много времени он провел в одиночестве. нет, не так, он никогда не был один. просто он мало был с людьми, живыми, добрыми, близкими. для юты его друзья заменили семью, хоть он и не знал, как именно стоит с ними себя вести, поэтому всегда сохранял уважительное и доброжелательное отношение. не зазнаваться было тяжело - факт, но выскочек никто не любит, даже если они по фактам являются охуительными.

тычок в плечо и тупая просьба. на улице, под палящим солнцем. это хакари кинджи. столь быдловатое отношение было для юты не в новинку, он имеет привычку за всеми наблюдать и делать выводы. зачастую в голове, откладывая закладки в ящички мысленной картотеки. вслух он ничего не говорит, кротко кивает головой и натянуто улыбается, стараясь не выдать мимикой лица что-то неприятное.

- а? - делает вид, что не расслышал, поднимает утяжеленный темными мешками под глазами взгляд и смотрит на знакомую рожу, - я не хочу кофе, спасибо за предложение, - прикидывается то ли аутистом, то ли богом сарказма, пока не решил.

- тебя снова выгнали из клуба с автоматами? - зачем-то ляпает, не подумав, поздно клацает зубами по языку, когда уже какая-то гадость изо рта выскакивает.

придется теперь разгребать.

Крыло-C было покрыто мраком: в офисе, с узким пространством между столами, едва виднелся луч света от забытой кем-то на ночь лампе. Жюдит осторожно выключила ее — с негромким щелком. Ей нравилось приходить пораньше — аккуратно осматривать листья цветов, цокать языком, поливая живые и проводя дольше времени с теми, которым требовалось больше заботы. Жюдит не верила, что их нужно выбрасывать, вместо этого тщательно пытаясь подбирать лечение. К любому можно было найти свой язык — и в это она верила больше. Иногда — необходимость прийти в офис объяснялась желанием попасть туда до патруля.

И цветы — были тем, на что попадал ее взгляд, и возле чего она неизбежно задерживалась, осматривая и хмурясь, прежде чем сделать вывод или вмешаться в ситуацию.

Она знала, что кроме нее, кто-то еще выполнял эту работу, и это всегда заставляло ее улыбнуться, украдкой оглядывая офис. Пускай она и была детективом, но ей нравилась эта загадка, она оставляла после себя приятное ощущение и заставляла улыбнуться, когда она замечала влажную почву у растений или капли воды возле лейки, что укромно стояла в углу. Некоторые вещи — лучше оставлять загадкой, чтобы они не потеряли свой шарм.

Снимая шарф, Жюдит аккуратно присела на свое место, отодвигая стул и включая собственную лампу. До официальных часов работы — оставалось некоторое время, и ей его хотелось потратить на разбор почты, что возвышалась поверх столов, угрожая упасть  большой лавиной. Хорошо, что это пока была стопка. Компанию ей составляло тихое гудение приборов: телефон мигал лампой — и Жюдит могла услышать в отдалении шум из диспетчерской.

Кажется, кто-то разворачивал батончик, негромко шумя фольгой. Было еще там — и гудение связи, пока — без ответов. Жюдит отвернула голову, слушая, как на гудок раздался хриплый голос диспетчера. После этого — она вернулась к почте, сортируя ее по стопкам. Что-то могло подождать, что-то — имело конкретного адресата. Что-то — и вовсе было рекламой. На последнем, она едва задержала внимание, задумчиво пробегая по строкам, выделяя нужное — но все же тяжело вздыхая и отправляя это на переработку. Не стоило терять бумагу зря.

Стопка писем Жану — была выше всего, и это стало причиной нового вздоха. Но, как ей казалось, там не было ничего серьезного, что требовало его срочного внимания. Пару писем — для Гарри, и еще несколько — Киму. Лейтенант Кицураги нравился ей своим вниманием и тем, как он осторожно осматривал что-то, прежде чем сделать вывод. Или как на его лбу проявлялись морщинки, когда он задумывался. Ей казалось, что он был идеальным дополнением участка, сняв некоторое напряжение со всех его работников и разгрузив их всех в плане рабочей нагрузки.

Одна открытка — заставила Жюдит нахмуриться. Для начала — она внимательно всмотрелась, но в итоге еще больше озадачилась, переворачивая открытку. Чужой почерк казался незнакомым и она подставила ладонь под щеку, всматриваясь в прямые буквы с легким наклоном. Это вызывало подозрение. Получателем значился Капитан Прайс, на обратной стороне также было приклеено несколько марок — и одна из них — показалась Жюдит знакомой. На лицевой стороне была изображена старая модель мотокареты — такие были распространены еще в ее молодости — на фоне парка с деревьями — и здания. Без лупы, разглядеть его вывеску было сложно. Но Жюди была практически на сто процентов уверена, что открытка имела значение, и это вызвало в ней волну беспокойства. Ее она отложила в сторону, и почувствовала, как обжигает мысль — надо было надеть перчатки, прежде чем оставить на улике свои отпечатки. Может, это бы дало им личность отправителя.

Жюдит подождала, пока участок начал наполняться людьми. Честер и Мак — ворвались в помещение почти одновременно, Честер о чем-то оживленно рассказывал, яро жестикулируя — она не стала прислушиваться к их разговору. Лейтенант Кицураги — пришел вовремя, вежливо поздоровавшись со всеми: они обменялись улыбку и кивком. Её саму ждал патруль, но что-то подсказывало, что сегодня он может и подождать. Жюдит подержала в голове мысль, что нужно попросить о замене. За Жаном — она посмотрела украдкой, с улыбкой поприветствовав его на расстоянии и немного проследив взглядом его путь. После этого — она наконец забрала чашку кофе и вернулась к своему столу.

Выждав некоторое время, Жюдит подошла к Жану, указывая на почту и аккуратно ставя чашку кофе, от которой шел тонкой струйкой пар. Кружка была горячей, но не обжигающей.

— Я разобрала сегодня утром почту за последних пару недель, но тут ничего важного — в основном официальные письма, которые могут и подождать,  — Жюдит едва улыбнулась краем губ, наблюдая за тем, как Жан пытался обустроиться и влиться в рутину. — Я приготовила кофе, должен быть горячим, — она и сама уже успела немного отпить свой кофе, прежде чем направиться к Жану. Она показала открытку, но перед этим — осмотрительно надев перчатки. — Она пришла несколько дней назад, получателем числится капитан Пирс, адресат же... — Жюдит задумалась, как это лучше назвать и дала возможность Жану ознакомиться с уликой самому. — Я думаю, лучше спросить его об этом, — она понизила голос, дав Жану время подумать.

Боре одиноко в Вене, немецкий — ему совершенно чужой. Казалось бы, можно говорить на английском, который у него кстати вполне неплохой, но Меткин чаще всего стесняется, здесь — все не то, другое, неправильное и сердце стучит, рвется обратно в Москву, в Большой. «Зачем он сюда приехал?» — господин Рихард Шальк, главный хореограф, ровно через два месяца после того, как начал ставить с ним «Лебединое озеро» ловит нехилый, почти смертельный, сердечный приступ и сверху срочно ищут ему замену.

Тоже русский. В дорогом, черном костюмчике. Но в отличие от Борички его вроде ничего и нихуя, никогда не пугает, отныне со сцены он лихо вещает, что с ним труппа «Венской государственной оперы» станет еще быстрей, выше, сильней. Получит свои лучшие, самые прекрасные балеты. Серьезно? Серьезно, да, я правда Вам обещаю. И просто нельзя противостоять, инстинктивно не купиться на эту его хищную, льющуюся через край харизму.

Александр Брянцев. О нем в интернете было много всего и не совсем приличного. Что-то там про Лондон и театральную школу, балет, травму и наркотики. Очень хорошие отзывы на спектакли и скандалы, снова скандалы, отзвуки неприличных, матерных сплетен, которые, впрочем, в театральном мире ходят почти обо всех.

Меткин внимательно и исподлобья разглядывал его, стоящего на сцене, такого высокого и уверенного. Улыбался. Приятно и даже чересчур сладко удивился, когда тот потом неожиданно подписался на него в инстаграме. Поставил пару лайков, прислал ироничный огонёчек в ответ на очередную сториз из зала. Его парень, Ханс, сонно морщится и спрашивает, чего это Боря там так хихикает? «Ничего, ничего, я просто так» — он воровато выключает мерцающий в темноте телефон. Фатал блять эрор, лебедь попал в поле зрения хищника. Правда бедный Меткин еще об этом не знает.

Самое начало сезона, он немного удивлен, когда его просят зайти к главному хореографу. Не продлят контракт? Но у Бори он железно заключен на два года. Хочет отослать обратно в Россию, куда иногда так хочется? Вежливо кивнуть секретарше, при этом мельком увидеть собственное чернявое и напряженное отражение в переливающейся табличке на двери, где красиво выгравировано: «A. D. Bryantsev».

— Добрый день, — ему приятно, что они сразу говорят на родном и не забытом, однако не очень понятно это сильное, совершенно неприкрытое воодушевление Брянцева. В это же время его энергия импонируют Боре. Он как-то сразу начинает отражать это, словно маленькое зеркальце ловит и затем долго не отпускает солнечного зайчика. Улыбаться.  — Вовремя? Мне сказали зайти, а время не назвали... Извините.

Они на «вы» или «ты»? Вроде бы последнее. Меткин осторожно жмет руку, которая внезапно оказывается мельче и изящней его собственных лапищ. Оглядывает кабинет, который особо не изменился со времен, когда тут еще был господин Шальк.

— Можно я сяду, да? — это неприлично, но он не может оторваться и не смотреть Брянцеву в глаза, прямо в лицо, да. Словно бы они на самом деле знакомы с Сашей очень давно и все это время не виделись, невозможно скучали, нет, даже изголодались друг по другу. И именно поэтому сейчас так важно уловить мельчайший нюанс его мимики, микроэмоцию, поворот головы и затаенные нотки чего-либо в голосе. — У тебя смешная инста, как тебе Вена?

И вот Боря поплыл, неуловимо и неизбежно. Что-то такое несет.

В начале дай ему радость. По образу Господа создай для вас двоих свой собственный райский сад. Огромная, неуклюжая клетка, куда однажды – скорее всего по ошибке — залетела райская птичка постепенно преображается в лучшую сторону. Отто терпеливо клеит обои, нанимает рабочих, чтобы сделать ремонт, потом покупает мебель, обставляя до этого совершенно пустые комнаты. Медленно, но верно вытравливает из своего дома тот самый паскудный запах псины, вишневого пива, одиночества, чтобы в итоге здесь пахло только им одним. Йесси. Этими его чудесными волосами, светлой – пресветлой макушкой, самой белой в мире кожей, слегка подернутой на плечах россыпью пестрых веснушек. Кажется, что он и сам не знает, как необычайно, неприлично пронзителен и красив, завернутый в молочные, дорогие простыни по утрам. Фарфор с аукциона, доставка из ресторанов. Все только для него, для него одного.

В начале дай ему удовольствие, послушание, поклонение, мнимую робость. Отто наклоняется, старательно и неторопливо завязывает шнурки на его блестящих, дорогих ботинках. Жесткие, хваткие лапищи при этом сжимают, почти полностью обхватывают его аристократические, тонкие щиколотки. Йесси в ответ заливисто и победно смеется, просит его отпустить, ведь он же опаздывает. Но Сильверберг серьезен, как никогда в жизни. Темные, упорные глаза, взгляд снизу вверх, ему требуется усилие над собой, чтобы разжать свои чертовы пальцы. Чтобы просто так взять и отпустить его, да.

В начале дай ему боль, которую вы оба так любите, однажды воспели; которая в конце точно принесет наслаждение. Есть в этом что-то животное, низкое, странное, очень больное, когда он по-медвежьи сгребает Йеспера в охапку, тянет на себя, постепенно вжимая это маленькое, слабое и одновременно опасное в кафель ванной. Нащупывает губами мокрый затылок, рукой – его член, шум воды в ванной слишком быстро стирает условную призрачную грань между ними. Йесси хрипло говорит, что не надо, но Отто знает, что нужно делать в точности наоборот; Сильвербег дышит, жадно и гадко дышит ему в плечо. Сделать красивое – выгибающимся, стонущим. Сделать красивое – своим, высечь из него огонь, сгореть в этом костре самому.
Они оба торопятся с проникновением, хотя в начале это всегда так жестко, узко, невыносимо. И Отто кажется, что он останется здесь совсем мертвый и каменный, если не почувствует Йесси прямо сейчас. Он его живая вода, собственная жар – птица, кусочек сердца, которое он заново обрел. «Ты мой, ты мой, чувствуешь?» — потом он почти насильно разворачивает его к себе, поспешно целует эти сухие, обкусанные до крови и голого мяса губы, всматривается в молчаливого, тихого, прижимает к себе, заставляя клясться, что Отто у него единственный.

И какой же он в этот момент точеный, острый, просто умереть хочется.

В начале дай ему все, никогда не давай уйти. Пусть он забудется, не заметит твои голодные глаза, неотступно следящие за ним. Кто же знал, что его дела в кино пойдут настолько хорошо? Кто же знал, что он не будет вечно ждать тебя дома со смен в больнице?

О чем он думает, лежа рядом с тобой, обнимая тебя, думая, что ты уже спишь?

А вдруг кто-то опять отнимет у тебя Йеспера? Найдется кто-то лучше тебя, а ведь таких слишком много.

От этой мысли становится страшно. И Отто снова и снова глушит, топит ее в беспорядочным, страстных занятиях любовью, забирается пальцами в волосы Йеспера, чуть тянет его на себя, чтобы открылся тонкий, порочный рот, чтобы затем слизнуть, украсть капельку его бессмертной души, вдохнуть чужое дыхание.

— Ты совсем перестал спать, — он гладит его по голове, всматривается в лицо, попутно и незаметно пытаясь справится с угрозой их неминуемого расставания.  —  Ничего не ешь, только пьешь кофе. Так нельзя, это плохо кончится. Хочешь я одену тебя, а потом отвезу на студию? Или скажу им, что ты заболел? И ты останешься дома со мной.

Он расстроен? Он огорчен?
Итэр будто пытается распробовать на вкус незнакомый оттенок, жмёт языком к нёбу слова, раскатывает на кончике как вишневую косточку слоги. Размалывает на составные части, мелкие крохи, он пожирает смыслы, прежде чем они пожрут его. Таков принцип его существования. Во рту становится вязко от слюней и застрявших слов. Значение — понимаешь. Свою причастность — нет. Как будто примеряешь чужой костюм, с трудом различаешь в нём свой силуэт, а потом оп — и срастаешься с новым лекалом.
Всё началось с сердца, а теперь распространилось по коже — она стала неоднородной, помнящей. То новый шрам, то новая привычка хмуриться. Он стал поверхностью записывающего устройства. А Паймон — игла граммофона.

Зол. Бесконечно зол.
Повтори еще десятки раз.
То, что сплюнула Паймон забавы ради.

— Мне он не может не нравиться. Мне он никак, — Итэр отвечает в единственной манере, которая его защитит. Он опускает оружие, он расслабляет лицо. Действие требующее силы воли — равнодушие. Закатывает глаза, плечом толкает Паймон, чтобы продолжить путь. Показывает, что так поступит со всем тейватским, со всем человеческим. Переступит, когда придёт время.
Ах, время.

Пристальный взгляд Паймон, смотрящий чуточку поверх чуть сверху, будто упирающийся кончик ножа в основание черепа, чуточку вскрывший кожный покров, спазм мышц. Так вскрывают старые сундуки, так разжимают сомкнутые челюсти — простая механика рычага. Он преследует его с самого начала (тысячу раз клялся, что нужно было кинуть Паймон обратно в море), самое раздражающее, что есть в Тейвате — видимость его в этом мире. Паймон заключает его в тюрьму своего поля зрения, вписывая в местный ландшафт.

Но больше всего Итэра пугает, когда жжение назойливого внимания Паймон ослабевает, когда малыха отводит свой пустой отражающий взгляд. Нет, не отводит, а будто отступает от прорезей зрачков в пустоту, закрывает ставни, приглушает свет. Это происходит где-то между вздохами, едва заметно, монотонно, как-то обыденно, чтоб Итэр разгадал этот циркадный ритм.
Поймать эту секунду, будто поймать рост костей, гниение раны под бинтами, свёртывание крови. Это что-то внутри, какой-то миг, когда замирает сердце. Однажды он настиг его в момент обеда, только поднял ложку ко рту, как еда уже кислила на вкус. Паймон выглядела растерянно, будто только вбежала. А после засмеялась, когда Итэр вздумал задавать ей вопросы.

  Смех Паймон как чирканье огнива о камень. Частый и искрящий. Он заполняет всё пространство разговоров, что у Итэра не получилось ничего разузнать.
— Пойдём с горы, тут я тебе лапши не раздобуду, — Итэр идёт под углом к склону, пятками вжимаясь в землю, чтобы не покатиться кубарем вниз. Ему не нравится думать в одиночку, и он решается задать вопрос.

— А тебе вообще какое дело до этого Цзяня? Какое вообще дело до любого жителя ЛиЮэ?

[indent] проблемы, которые волновали ещё вчера, остаются в предыдущем размере, прямо как крошечная туника и туфельки — сейчас при желании уместятся в нагрудный кармашек или в дырки от пуговиц. трещины на стене в подъезде, казавшиеся раньше огромными впадинами, еле проглядываются, скрываясь за мыльными разводами — видимо, уборщица, которую трехдюймовочка встретила на первом этаже, торопилась поскорее добавить своему лицу очередную порцию алкогольной одутловатости. и если бы не тотально-стрессовая ситуация, она обязательно была бы наказана проклятьем трезвости (королёва ма. б. пособие по формированию элементарных представлений о сглазах и порчах для начинающих фей; § разновидности танталовых мук; с. 348-367)

  [indent] в квартиру хаврона приходится звонить — кто-то излишне старательный превратил её стены в la cueva de altamira. судя по тому, что защитные руны света миксовались с тёмными, работали сразу два художника, которым трехдюймовочка чуть позже обязательно вышлет благодарственные письма с трясавицей.

  [indent] собственное тело кажется до ужаса огромным, но не дотягивается даже до старого дверного звонка, игнорирующего существование детей, гномов, лепреконов и всех, кто достаёт до отметки полутора метров, лишь встав на носочки. хотя к этой  облупленной, множество раз перекрашенной вместе с стенами подъезда и прожженной, видимо, самим будущим повелителем мрака, кнопке она бы и так не прикоснулась. масштабированная до размера шариковой ручки палочка-веер пятиударного действия выполняет грязную работу за хозяйку, вызывая мерзкую трель, которая способна заставить мученически скривить лицо весь этаж.

  [indent] — ну же, князёк, — фея шипит сквозь зубы, продолжая нетерпеливо тыкать в кнопку, чередуя отвратительные звуки с долями секунд тишины. сердце отсчитывает сто пятьдесят ударов в минуту — это в три раза меньше, чем обычно, но всё равно больше, чем нужно для нынешних исполинских размеров. история повторяется: ей снова приходится скрываться от погони в этой квартире, но в этот раз за кончики крыльев цепляется не доблестная маглиция, а собственная, невероятно огромная и до жути пугающая тень.

  [indent] безопасное место уже совсем близко, но, как это обычно бывает, самый последний шаг оказывается самым трудным. орфея от счастья с эвридикой отделили сомнения, насланные глумящимися стражами мрака, в нашем случае непреодолимым препятствием оказывается лень хаврона, не насланная никем и являющаяся исключительно природным даром. из-за непробиваемой защиты подзеркалить не получается, но трехдюймовочка и без этого догадывается, что эдины размышления ушли в сторону «если я никого не жду, значит и вставать с дивана к двери незачем». мысли об этом заставляют крылья, спрятанные под салатовым кейпом, дёргаться от раздражения.

  [indent] очередная пронзительная трель не оказывает стимулирующего эффекта, несчастный звонок оставлен в покое и фея переключает своё внимание на не менее многострадальную дверь. даже невооруженный истинным зрением сможет разглядеть пластилиновые разводы на уровне ног, которые обычный лопухоид перепутает с следами от ботинок. и, судя по лёгкому запаху гнили и приторных духов от дверного коврика, от слабоумия и отваги здесь умирали не только комиссионеры.

  [indent] если бы вокруг были зрители, трехдюймовочка обязательно разыграла сцену брезгливости с громкими вздохами и доставанием из ниоткуда шёлкового белого платочка, но градус эмоций слишком высок, а в такие минуты даже в лобызании с упырем уже ничего не смущает. сжатые кулачки начинают яростно стучать по мягкой дверной обивке, и в очередной из замахов дверь открывается — предательски вовнутрь.

  [indent] трехдюймовочка еле удерживает равновесие и делает шаг, оказываясь в квартире одной ногой.

  [indent] — насколько невоспитанным хамом нужно быть, чтобы так долго держать несчастную женщину у двери!?

Трибы вексельной стрелки и минутного колеса спотыкаются друг о друга, едко царапая где-то под ребрами. Тик-так.
С недавних пор Аластор начал слушать их насмешливый клекот. Тик-так.
Еще одна минута Аластора безжалостно обезглавлена.
Тик-так. Заладили, неугомонные.

Забить этот звук: хрустом хитина, что издает таракан, рассекаемый лезвием ножа Нифти; монотонным бубнежом Хаска, лениво натирающим вулканическое стекло за баром; хрипом диктора с радиоканала «Hell FM»; пением Чарли; стуком каблука, когда петляешь как бешеная собака туда-сюда по комнате, с встревоженным взглядом; или же пустым, как персона Энджела Даста, трепом. Все едино.

Но Аластор внимательно слушает оставшееся время, открыв рот, будто ловит им увещевания матери. Вторит, щекотливо стуча языком по небу, — тик-так, Аластор. Тик-так, сученыш.

Пасть сама рвется от гнусного смешка.
Демоны так стремятся победить собственное безвременье, а Радио-демон его уже наебал, сократив до прожиточного минимума. И все ради кучки лузеров с их сраным отелем. Абсурд. Нелепица.

Аластор тянет носом. Сладкий запах табачного марева отдает трупной гнилью. Так пахли разбухающие, прожаренные полуденным солнцем тела, которых находили в подворотнях с его кровавой росписью, в луже собственной мочи и дерьма. Так, однажды, завоняет он сам, когда рана, оставленная клинком Адама, разложит его на атомы и размажет их по лицу вырождающегося дня, в котором ему не достанется даже секунды. И его ретровые, золотые Vacheron Constantin, посмеются ему во след — тик-так.

Дым от затяжки пузатится внутри трахеи и вываливается через нос, оставляя после себя привкус гари.
Качество табака в Пентаграмм-сити дешевеет с той же скоростью, что и жизни грешников. Тик-так.

Люцифер смеется, замечая, как Аластор стал поглядывать на часы.

— Адам тебя неплохо потрепал, да, сохатый?

Раздражение запекается оскалом на лице Аластора. Хочется послать Морнингстара нахуй, но он закашливается. Спазм складывает тощее тело пополам. Сукровица изодранного горла смешивается со вязкой слюной. Испарина росой проступает на посеревшей коже и кокетливо сползает по виску вниз. Пространство щерится мелкими искрами. Во рту откровенно насрано. Вкус оставшегося времени, как он есть.

Аластор подскакивает, разгибаясь. Стреляет бычком в сторону открытого окна, где кучерявится чертова жизнь. — Проспись, Владыка. Спеси, чтобы вскрыть тебе глотку, у меня хватит. Но, боюсь, наша малышка Чарли расстроится, не могу с ней так поступить. Она мне как дочь.

— Лжешь, Аластор. Ты умираешь. Все твои вуду-фокусы только лишь оттягивают этот момент. Раны, нанесенные ангельской сталью, не заживают.

И это нечестно. Это, сука, нечестно. Он должен был стать новым правителем Ада. Сраная брехливая Рози, сраный Пентаграмм-сити, сраный Адам и сраный отель Хазбин с каждым его постояльцем. Яд проебаной вечности копится на кончике языка вязкой слюной.

Люцифер мягко улыбается. Щеки красные, наливные, как спелое, облизанное солнцем яблоко. Хочется откусить. И чтобы божья скверна щекотливо стекала по губам, сорвалась с подбородка, капнув растопленным золотом ему на красный бархат камзола. Выдрать кусок плоти, разжевать — мясо бессмертных ляжет на острие клыков сочно и вкусно, он в этом уверен. Может быть, запустить когти под белоснежный эпителий. Может, просочиться туда — к сердцу, печени, где убаюканы небесные кошмары и тонут в желчи воздушные замки — к сути Люцифера, и взорвать эту империю изнутри.

И что-то внутри Аластора шепчет — это полезно, это умно, это гребаный выход.

Изобразить обманчивое смирение, голую нуждаемость, что позже обернется копьями, вонзившимися в мякоть меж ребрами. Аластор вскидывает наиграно руки, будто для демонстрации отсутствия в них оружия.

— И что ты предлагаешь?

Люцифер разрывается смехом, и Аластор, напуская на себя вид загнанной в угол твари, думает — смейся. Смейся, Утренняя звезда. Пусть тебя разрывает. Потому что однажды я разорву тебя по-настоящему.

— Заключим сделку?

Радио-демон давит языком свой едкий смешок за оскалом, когда протягивает ладонь и говорит, — Давай.

Руки все также не прячет, потому что оружие Аластора запечатано внутри его улыбки.

Прежде чем Аластор уйдет, Люцифер спрашивает, — Так как ты стал одним из сильнейших оверлордов? Не поделишься секретом? Раз уж мы теперь союзники.

— А вот это, Свет утренней звезды, тебя ебать не должно.

И все таки, и все таки. Что-то внутри заунывно трещит, когда чует запах несбывшейся сказки. Вечная-вечная кабала.

Кажется, у сказки Аластора концовка дрянь.
Тик-так.