Где-то между слоями одежды — расшитого камзола, белой рубашки — неизбежно розовеет тело. Прямо тут, прямо под подбородком. Обыкновенная человеческая шея, непрочная, податливая, не умеющая возражать. Внутри кровь, мышцы, мягкие ткани, Шнайзель.

Она слишком много времени проводит в одиночестве, чтобы перестать думать о том, что смерть ко всем беспощадна. Раньше эта мысль подкармливала безразличие, ещё раньше — придавала уверенности, злорадства, бахвальства. А сейчас всё и сразу.

Любой политический строй — неизбежный пережиток прошлого. Отпрыски голубой крови не важнее свечей в двадцать первом веке.

— Благодарю за метафоры, — Шицу наклоняется ближе, — вынуждена настоять на своём.

Она заготавливает во рту смешок. Так, на всякий случай. Эмоции привычно не замечать и непривычно раскатывать как ковёр — рядом со Шнайзелем даже забавнее. Кто ещё оценит пресный тон и недостаток слов.

— Говоря метафорически, ничего со дня убийства Лелуша не изменилось. Ты всё так же медленно едешь мимо толпы людей, облепленный чужими глазами. Одежда получше, конечно, — она наконец-то посмеивается, — только цепь давит, да?

— Мне всё равно, как ты развлекаешься. Наверняка тебе это нужно, с учётом твоего положения. Но прятаться в Техасе от Нанналли—

Шицу отстраняется, смотрит на свои ладони, потом ему в глаза, участливо,

— Может, стоит ей показать? Что она скажет?

Может, вместо всего этого она хотела бы залечь где-нибудь на дно. Сменить континент (снова). Имя (ещё раз). Обнулиться (опять). У неё отлично это получается, паттерн заученный и простой, спустя лет сто — вдруг повезёт — забудет Лелуша, обнулится уже по-настоящему, проденет леску через новый глаз, разочаруется, попробует заново. Отлично ведь (Мао вычеркнем) получалось. Сложно обмануть Шнайзеля, наверняка он понимает, какова жизнь без смерти: люди рано или поздно превратятся в отмершие клетки, несколько циклов — и ты гол как поле, убранное после сражения. Связи бессмысленны, связи обрываются.

Насколько хватит этого чувства вины? Как быстро оно подохнет в мире, в котором — как и всегда — ничего не поменялось? Шнайзель знает, что такие вещи, не подкормленные ничем, кроме прошлого, могут умереть быстро.

Шицу делает шаг назад, не сводя взгляда с его насмешливого лица, рукой неспешно указывает на дверь — жест почти гостеприимный.

— Я видела много войн. Знаешь, чем закончилась каждая из них? Покажи, чем собрался пугать других.

Для глинистой почвы лучше брать штыковую лопату, заточенную как нож. Ею же удобно разрубать мелкие суставы: локтевой, межпозвонковые, лучезапястные; суставы крупнее только ножовкой – зубья звенят, когда натыкаются на кость вместо податливых хрящей и мякоти. Вибрация сопротивления идёт от лезвия к собственной руке. Резать можно только по соединениям костей, иначе никак.
Первый раз он заебался ладонями сгребать осколки голени и ошмётки кожи.

Вечер, чтобы расчленить тело, неделя или даже больше до – найти подходящее место. Он ищет землю, которая никогда не встречала человека, которой не касался плуг или подошва ботинок, в которую не опускали семена, выведенные в результате столетней селекции. Девственную землю, нетронутую, непригодную для эксплуатации и насилия. Поросшая бурьяном, жёсткая и когда в неё втыкаешь лопату — ощущаешь, будто мать глиняными вязкими руками сопротивляется ему.
У такой земли особый звук, у такой есть пульс спящего человека. Тор его слышит, когда щекой прижимается к ней, будто к чужому брюху. Глухим рокотом мама переваривает мертвечину в соль, перегной и торф, слизывает с кости весь кальций, а с мяса выжимает белок.   

Ёрд, ты слышишь, это тебе.

Когда это началось. Наверное, впервые, когда Тор увидел репортаж про кимберлитовую трубку где-то в Сибири -  открытая зияющая рана в теле Ёрд посреди города, многоэтажки, обступающие края язвы. Она как будто лежала на вскрытии с вывороченным наружу кишечником и желудком. По стенкам её внутренностей ползли огромные машины, загруженные рудой — отмершая чешуя её кожи с белыми пятнами гноя. Иногда в них находили алмазы – её застывшие слёзы. Такие происходят от высокого давления, когда так больно, что Ёрд плачет тысячелетиями углеродом.

Тор смотрел, как они проворачивают в матери бур, углубляя увечье до самого центра.
А после Тор заставил Ёрд смотреть, как он проворачивал нож в брюхе какого-то пойманного шахтёра.
Он просто произвёл обмен. Вот тогда это началось.

Тор делает, что она велит, движется, если она позволит, смотрит на то, на что она укажет. Его сознание сходится в точке 60х60х60 сантиметров. Он смотрит на живое, беспомощное, что дал матери. Пальцем он щелкает по лепестку пиона  и с удивлением обнаруживает, что он не осыпается прахом.
Когда Ёрд поднимается на ноги, он остаётся на коленях. Он запрокидывает голову, но видит только равнодушный треугольник подбородка.

— Ты же видишь, я могу быть как ты, — Тор утыкается носом в живот матери, трётся то одной щекой, то другой. Ладонями он обхватывает её поясницу и вжимает в себя, будто пытается прогрызться к её печени, — посмотри на меня. Я учусь быть как ты.

За кисть он перехватывает её руку и тянет к своему лицу, чтобы слизать с её пальцев всю дневную пыль и грязь. Кончиком языка по костяшкам, влажно целует центр ладони. Ему хочется откусить один палец, хотя бы фалангу для себя, чтобы носить в карманах.

отступать было некуда — черта проведена, мосты сожжены, а слова, о которых лет через 5 обязательно и бессмысленно пожалеешь, сказаны. джейкоб не мог выносить этого: кредо, тренировок, упреков отца. последних становилось так много, что просто было невозможно свободно выдохнуть. если в детстве джейкоб воспринимал холодность отца, как нечто естественное, то  с годами пелена начала спадать. и его безразличие едва скрывало ту самую нелюбовь, которую боится увидеть любой ребенок. и с годами все только усугублялось — как и углублялось отношение джейкоба к семейному наследию.

все, что связано с братством, стало олицетворением итана фрая. и когда люди старрика вышли на джейкоба, то тот послушал. выбраться из-под контроля братства так ему не удавалось, но если в этом ему поможет старрик — пусть будет. неважно, что выбор между одной ловушкой и другой. джейкоб чудесно осознает последствия и на холодное предупреждение отца отвечает, что готов.

[indent] — наконец-то у тебя появился легальный способ от меня избавиться. — слова обнажают наболевшее, но итан не приносит в ответ аргументов или оправданий. только холодное молчаливое подтверждение, что джейкоб своими словами попал в точку.

произнося заветные слова — да направит нас отец понимания — джейкоб отстегивает скрытый клинок с руки и не желает к нему возвращаться никогда в жизни. больше никогда. внутри все еще что-то крошится, отдавая глухой болью. он сбежал из дому, из братства, но не смог забрать с собой иви. точнее в принципе с нею не попрощался: то из страха, что та объявит ему смертный приговор подобно отцу; то ли от того, что она не захочет уйти с ним. точно не к тамплиерам, точно не так — иви все еще верила в отцовские цели, как джейкоб уже не мог. и быть может та глухая боль в грудной клетке на самом деле эхо её боли, если та мифическая связь между близнецами все-таки существует.

осознание размена одной клетки на другую пришло несколько позже, когда гнев и боль на отца притихли. а кроуфорд старрик вызывал смутную смесь раздражения, презрения и бессилия. но, фрай оставался на своем месте — пока еще. если тамплиеры могут дать возможности, он их возьмет. взамен то от него требуют не так много ... всего-то убийства тех, с кем раньше он разделял кредо. старрик желал избавиться от остатков братства ради своих целей, как и отыскать некий артефакт. и считал, что джейкоб способен в этом стать ему полезным инструментом. сам джейкоб так не считал, только выбор был небольшим. выйдет за пределы территории новых друзей — и собственный отец прирежет без каких-либо угрызений.

маквелл рот. лидер висельников выбивался из стройной унылой картины тамплиеров и этим сильно заинтересовал фрая. сначала ничего такого, но джейкоба направили в помощь висельникам. как говорится, все будут находиться под наблюдением. джейкоб отлично понимал, что кроуфорд старается держать его на близкой дистанции — чтобы, в случае чего, убить с одного выстрела. джейкоб самодовольно прикидывал, что когда такой момент настанет, то он окажется быстрее. пока общение с ротом было приятнее, веселее и джейкоб даже себя вел относительно хорошо. как говорится, создавал меньше проблем, чем мог — можно считать, что мистер рот оказывает на него положительное влияние. только почему-то старрика это больше тревожило, нежели утешало, а пытаться понять унылых тамплиеров с придурью у фрая желания не было.

посему он просто продолжал следовать ... за течением? он все еще тревожился за иви, все еще злился на отца, все еще ощущал себя запертым в войне, которую ненавидел каждую секунду своего существования. и понятия не имел, к чему все это способно его привести.

например, к тому что из теоретической задачи убивать ассасинов, станет очень даже реальной. джейкоб не боялся ни смерти, ни убийства — но был ли он готов к убийству тех, кого знал многие годы в братстве? он держался упрямой мысли, что да. он не отступит — не после всего.

[indent] — спорим, найтли зайдет со склада в подвале? — тайные проходы и любые обходные пути были основой их тактики. джейкоб бросат на максвелла самоуверенный взгляд, — не зря твой капитан поставил решетки на окнах. паранойя бывает полезной. — хмыкает, скрещивая руки на груди.

это было смешно, на самом деле. они знали, за кем сейчас охотится братство. охота на охотника? очень прозаично звучит. джейкоб ощущет тень неясной тревоги и все еще ищет в себе ту же уверенность в собственных решениях, которую повторял подобно молитве в любой момент сомнения. в конце концов, он теперь тоже цель братства — джейкоб даже несколько удивлен, почему ему дали столько времени и до сих пор не нанесли дружеский визит. 

Когда воды Ямато сковывают первые объятия зимы, Хейдзе-ке замирает в тревожном ожидании. Ветер крадется за богом проклятий тихо-тихо, подставляет бестолковую голову под ладони, будто бы спрашивая разрешения, но не получив его — утихает насовсем. Снег гулко хрустит под горячей поступью, щемится паром из под ее тяжести. В бывшую столицу брела сама беда, но город, понимая, что не способен это предотвратить, смиренно склонил голову.

Сукуна смеется, вспоминая весть о том, что недавно пришедший к власти, юный Фудзивара, трусливо покинул свое родовое гнездо перед первыми заморозками, решив не дожидаться самого страшного своего гостя. Следом прошелся слух, что жалкое отродье даже решило перенести столицу в надежде, что расстояние и толстые каменные стены способны его уберечь от уплаты дани.

Верхушки местных храмов щерят пасти крыш, выглядывая из-за сетки голых кленовых крон. Улыбаются приглашением, моля о благосклонности.
Как только первые карафаху заброшенного императорского дворца начинают царапать сетчатку, Сукуна безразлично шепчет ветру, — Кто теперь вас защитит?

Морозный воздух приносит с собой запах рыбьих потрохов, навоза скота и обезьяньих помоев. Мерзость.

Перед главными воротами двое стражников, замечая маститую фигуру в светлом кимоно, тушуются. Старший стражник судорожно припадает на колено. Кряхтит, сдавленно стонет под гнетом собственной старости. Второй, на вид совсем еще юнец, в нерешительности выставляет нагинату, но завидев реакцию товарища, удивленно замирает.
Чтож, так тому и быть.

Росчерк острого, черного когтя — быстрая, еле уловимая печать — половина головы молодого стражника с мясистым, чавкающим звуком сползает вниз и с грохотом ударяется о земь, выплескивая из черепной коробки мозги. Слышится женский, испуганный крик. Ржание лошадей в конюшне. Люди вокруг давят коленями промерзлую землю и жгут лбы об острый, холодный снег.

— Ну здравствуй, Хейдзе-ке. Уж год как минул с нашей последней встречи.

Сукуна тянет носом. На корешке языка расцветает его любимый вкус — пряный аромат полного подавления. То, как тяжелый, непомерный для человеческой конституции страх, втягивает ноги в землю. Как зарывает в грязный, липкий снег взгляды. Как заталкивает в трахеи чужие языки — это пьянит.

Ремен хрипло смеется, выпуская серебрянное облако пара, лязгает пастью на животе и довольно осматривается. Фудзивара увел с собой большую часть толковых войнов, оставив город на стариков и молодняк. Хочет поиграть — его право. Его кровь первой оросит гробницу зла, когда король проклятий лично прибудет в Хэйан-ке выразить почтение в связи со сменой столицы, а пока...

Он медленно бредет посреди главной улицы. Руки покоятся в теплой, набитой хлопком, ткани содэ. Чавканье мокрого, липкого снега под его шагом, звонко резвится в опасливой тишине, мечется из стороны в сторону, отражаясь от стен домов. Ужас застывшего города топчется и давится в тесноте рубиновой радужки.

Голос Сукуны раскатисто гремит над головами собравшихся на главной площади, — На кого Фудзивара оставил город?

— На меня, Господин.

Позади него делает пару шагов в его сторону архивариус Кинно. Сукуна узнает его — старый лис клонил голову в пол еще отцу юного императора. И неоднократно делал это персонально королю проклятий. Видимо, его оставили здесь вместе со всем забытым и не нужным. Эта звенящая глупостью молодость.

— Я займу дворец. Подготовь покои и все к моей трапезе. Надеюсь, ты помнишь о моих предпочтениях. Также дайте весть, чтобы все сильнейшие маги прибыли ко двору. Хочу немного размяться.

///

Вместе с Сукуной, во дворце поселяется запах трупной вони, гулкое эхо стенаний тех, кому суждено быть погребенным внутри ненасытной утробы и тихие шаги слуг.
Господин скучает, пресытившись всеми доступными удовольствиями, и Кинно решает хоть как-то спасти положение дел, прежде чем решением господской скуки станет забава в виде сожжения всего города.

Паланкин вздрагивает, останавливаясь. Сэцубун в самом разгаре, и Сукуну на мгновение забавляет напускное веселье. То, как обезьяны корчатся, вытанцовывая радость на костях своих близких. Сцена в этом году рябит белизной на изломе зимы и весны. Обглоданные псами человеческие кости, выложенные в форме пьедестала — что может быть символичнее в день прощания с ледяными стужами?

За спиной что-то блеют в раболепном почтении, но все очертания этих слов гасятся внутри его черной тени. Все предложенные изыски выглядят необъятной усталостью и тоской. Под руками одна лишь безвкусица. Под ногами — еще не розданные пинки. Линия губ ломается и рвется в глубоком зеве. Ремен мельчающе устает в сердце обезьяньего фарса. Мысли недобро скалятся внутри черепной коробки. Может, действительно вырезать здесь всех и спалить город до основания? Скука смертная.

Этот город заполнен птичьим дерьмом, черными ошметками выпаленного табака, кислыми запахами истраханных юдзе, которые пытаются скрыть свою потасканность душными маслами, отрубленными свинячьими хвостами  и беременными кошками. Потаскухи при виде его скалят свои черные зубы, но Сукуна чует, как трясется душа каждой, стоит четырем глазам мазнуть кроваво-красным по женскому силуэту. Здесь загоняют стекла под ногти, а один ненавидит другого просто инерции. Дети теряют девственность в двенадцать, дожевывают выпаленный табак за взрослыми с того же нежного возраста, и говорят друг с другом так, будто им уже нечего терять. Тупые обезьяны.

Королю проклятий этот город нравится исключительно тем, что пару шагов от дворца — и ты уже в гуще небольшой преисподнии. Здесь даже не кричат "помогите", просто раздвигают ноги шире, чтобы было не так больно. Они успокаивают друг друга, говорят, что когда к стенке, всегда легче.
Не видно лиц — только тела, выгорающие до животного смирения.

Местные закоулки не видели света куда раньше, чем с ними попрощалось зимнее солнце, здесь грязь грязнее грязи и "к стенке легче". Умирать, глядя в стену, а не в глаза палача, говорят, тоже проще.

— Господин, последний подарок от жителей на сегодня.

— Ну что еще? — раздражение мерцает внутри дымки пара.

— Местные решили отблагодарить вас за проявленную благосклонность и вашу милость особым деликатесом.

Сукуна вытягивает ноги, укладывая одну на другую, усаживаясь удобнее. Четыре руки скрещиваются в сомнении. Кинно решает, что если не слышит прямого "нет", значит стоит попытать удачу.

Они приволакивают юношу и кидают его в пол подобно зверью. Платина волос слипалась и потускнела от влаги, грязи и крови. Тонкие руки — сплошь синяки и ссадины. Все тело запечатано амулетами, блокирующими магию. Но даже так Сукуна чувствует вкус этой проклятой энергии. И это его ужасно веселит.

— Мы слышали, что если один маг поглощает другого, то его магический потенциал вырастает в разы.

— Считаешь, у меня его недостаточно? — смеется Сукуна, изучая взглядом обездвиженное, юношеское тело.

— Нет, нет, что Вы, великий Мастер. Жители решили просто разнообразить ваш рацион чем-то более утонченным, чем обычные юнцы да девки.

— Вот как?

Он садится перед юношей напротив, подцепляя острый подбородок и обращая его взгляд на себя. Да, запас проклятой энергии у мальчишки огромный. Это мне подходит.

— Как тебя зовут и как тебя выловили?

Кажется, скучным дням суждено было встретить свой конец в последний день зимы. И зима эта скрывалась внутри сетки хрупких мальчишеских ребер.[/img]

phainon; honkai star rail

золотом на камне выбито пророчество о спасителе, что зажжет над амфореусом новое завтра. легенды тяжелым бременем легли на твои плечи. потерянная родина, потерянная семья, потерянная близкая душа. от спасителя ждут уверенности и наставлений. но что может дать им брошенный самой судьбой ребенок, запутавшийся в собственных сомнениях?

охема ластится солнечными лучами, бликами по ровной кладке крыш и жизнью вокруг. все здесь выглядит как надежда на лучшее, а сама удача дарует соратников. друзей чуть позже. причины вдохнуть теплый воздух жизни. пока нежные руки слепой девы вкладывают в ладонь рукоять меча. она учит исправно, верно, постепенно. таким должен быть лидер? то, что должно дать уверенности, подпитывает лишь застрявшие в прошлом вопросы.

видел ли ты смерть своих друзей во снах? или, может, поцелованный кефалом способен ощущать скорый конец? черное течение забирает земли, похититель пламени забирает у тебя самое дорогое. в твоих кошмарах. в твое прошлом. в настоящем. и он обязательно доберется до будущего. когда-то была дана клятва, что поводырем ведет сквозь темные воды — уничтожить. забрать его жизнь и возложить на весы. око за око. это ничтожно мало. и при этом хоть что-то. хватит ли тебе смелости, фаэнон из элизии эйдес, сорвать маску с чужого лица и найти в отражении самого себя? даруешь ли ты себе прощение за нескончаемые жертвы и потери, ради рассвета над амфореусом? знай же, спаситель, что моя вера в тебя несокрушима. и каждую свою жизнь в потоке циклов, я дарую тебе.

---

ага. амфореус закончился полгода назад и что? я не успел достаточно пострадать. поэтому хочу умирать и воскресать 33 миллиона раз, крутить всякие альтернативные ветки и поломать об колено концовку. это что вообще такое было? с меня посты 5к плюс минус; по правилам русского языка или лапсом; стабильно пару раз в месяц или меньше, если захочешь; пост сдал-пост принял — не мой формат. кидаюсь артиками, идеями, просто словечками. с тебя вовлеченность, адекватность и посты. люблю, целую, жду

пример поста;

Каждый ответит за свои ошибки рано или поздно — фраза легко срывается с языка и оседает в диалоге тянущей неопределенностью. Голубые глаза больше не перебирают криво написанные строки недавнего отчета, смотрят одновременно поверхностно и в глубь, ищут в недосказанности смысл, но как можно найти то, чего нет. И Джинн предпочитает не задавать бессмысленные вопросы, на которые ответа не получит. Она доверяет, и это ее главная слабость. Легкий кивок головы и мелодичный женский голос нарушает вязкую тишину, она зачитывает скорее для себя, потому что Кэйя прекрасно знает суть изложенного на старом пергаменте. А еще он знает, что не верит в собственные слова. На его памяти истинные мерзавцы редко несли бремя совершенных ошибок, лишь страждущие за любую оплошность втаптывались в землю, порой не имея возможности возразить. Пока золото венчало лик короля, за его ошибки расплатился собственный народ. Но даже такой жертвы недостаточно. Бремя проклятья обязано утянуть всех, кто волей судьбы ошибочно не канул в небытие.

Кэйя никогда не считал собственное рождение ошибкой, скорей досадной случайностью. Возможно, выживи кто-то из старших, ему была бы уготована судьба поспокойнее. Где-то между руин замка и стен города, в паре метров вниз в черной земле с другими неудачниками. Вариантов множество, но итог лишь один — он жив, а другие лежат в земле, и это лучший вариант. Худший — прокляты на бесчисленное количество скитаний в поисках своего конца. Однако в одном он точно прав, за ошибки приходится платить. И его поздно наступило слишком рано.

Было бы все проще, если бы кто-то из них действительно погиб? У Кэйи нет ответа на собственный вопрос, как и ни одной стоящей мысли. В собственной новой жизни он просто переставляет фигуры как умеет: меняет Чайльда на Дилюка, меняет родного отца на приемного, меняет трупы из Каэнри'ах на живых обитателей Мондштадта, себя меняет на что-то больше походящее на ребенка. Альбедо он никем не заменяет, от живого человека в нем только внешность. Получается безвкусно и бессмысленно. Лики из прошлого еще долго видятся ему наяву, а голоса прошлого звучат, стоит только повернуться спиной. Ребенок молит о прощении и складывает руки в кривом жесте, который подсмотрел в воскресном походе в храм. Но сколько не умоляй и не проси, боги глухи к просьбам смертных. Рана не затягивается и через год, и через два. Она все еще где-то между легкими и печенью, засохшая тянется криво и некрасиво. Время не лечит и не дарит упокоение, оно просто заставляет привыкнуть, смириться и тащиться как-то дальше. И Кэйя всегда гадал, каково это — снова надавить, расковырять, заставить вспомнить. Сам он, кончено же, мазохизмом не страдал. Во всяком случае настолько сильно. И как же хорошо сдирать слои прошлого не своими руками.

Рядом с Чайльдом у Кэйи лишь одна проблема — актерский талант пропадает. Столько лет практики в никуда. Остается только слушать и изучать резьбу на стуле рядом.

— Раньше, — вторит Альберих чужим словам. Он не просто помнит, он знает, как было раньше. Даже сейчас Кэйя способен сложить звуки в полноценное имя, но оно не прозвучит в стенах этого дома. Так и останется легким шевелением губ в никуда. У него нет такого права. Больше. У него вообще много чего нет. Совести, возможно, тоже. А еще у него нет ответов, потому что все они звучат как отговорки. Если они не нравятся ему самому, то Тарталье — тем более не понравятся. Поэтому Кэйя слушает и думает. Смотрит и не видит. Открывает рот для ответа и молчит. В общем-то, не прав здесь в основном он, но упрямство — худшая черта, передавшаяся по крови, — Много времени прошло, чтобы оказывать радушный прием своему прошлому.

Разговор получается неприятным, но никто из собеседников умнее быть не хочет, а хитрее — не получается. Нет ничего сложного, чтобы объяснить, разъяснить, показать. И все же это непосильная задача, когда одного обманули, а второй нормально и обмануть не смог. Кэйя морщится, смотрит в чужую спину и думает, что неплохо было бы взять что-то потяжелее и приложить к рыжему затылку. Как-то совсем не по-рыцарски. С другой стороны, от доблестного рыцаря в нем только звание и то получено обманным путем. И вот она: причина, проблема, ошибка. Все и сразу. Осознание, что привычное ломается, гнется, трещит. Прошлое в лице Альбедо совсем не страшное, неприятно волнующее, но не пугающее. Их неизбежное соседство становится чем-то рутинным, с таким можно смириться и жить дальше. Но встреча с Чайльдом несет в себе другое — опасное и обреченное. После такого не живут тихо и счастливо, если вообще живут.

Ощущения капитана кавалерии от ситуации меняются быстрее, чем они с Розарией распивают третью бутылку вина в каком-то кабаке без названия. А может название и было? Это не важно в общем-то. Куда интереснее, что испуг сменяет страх, удивление сменяет испуг, интерес сменяет удивление, и все это заканчивается усталостью. Он может еще добрых полчаса перекидываться полунамеками и полуправдой, ходить вокруг и так никуда не дойти. Есть ли в этом смысл? Умная часть Кэйи понимала, что ответы давать придется. Хоть какие-то. Предвестники, обычно, не пересекают половину Тейвата для глупых разговоров. Алексей, которого он когда-то знал, тем более. Бежать некуда, да и стоило ли. Закончить все побыстрее и дальше что-то думать. Но та вторая сторона упрямо твердила обратное — не отвечай, молчи, скрывайся, разочаровывай, кусай сильнее, делай больнее. Ведь ты так мало сломал в свое время.

— Все же шанс побывать на похоронах у тебя еще есть, — иногда стоит просто заткнуться. Иногда Кэйя не следует этому правилу, поэтому позволяет себе не смех, а скорее скрежет собственного голоса. Маска, прилипшая за столько лет, упорно не хочет отваливаться, да и шутка была не смешная. Совсем. Хотя шутка ли? Погибнуть так нелепо — что за забавный конец для наследника проклятой земли, фамилии, рода и много чего еще. Идеально нелепый. Заслуженный, — Довольно этих бессмысленных речей. Меня от них воротит, — от себя тоже, возможно, но об этом знать никому не стоит, — У тебя не получится меня в чем-то упрекнуть. Не ты потерял свою жизнь, так что не говори о том, чего не знаешь. Но раз ты проделал такой путь, по старой памяти, мы поговорим, и ты уедешь обратно.

Кэйя говорит, чеканит слова глупо и без энтузиазма, скорее буднично и размеренно. И все же это не то, что хочется сказать. Потому что он и сам не знает, что хочет. Но не этого. Определенно. Обида ковыряет старую рану, отдирает засохшее и вспарывает забытое. На себя? На когда-то близкого ему Лешу? На судьбу? На все и сразу? Почему же ты не нашел меня раньше? Или может почему я тебя оставил? Ошибки плетутся за ним с самого рождения. И тяжело представить, какие он может еще совершить.

Чужой смех не пугает. Все самое страшное уже случилось. Чайльд странный. И Кэйя странный. И ситуация странная. Все в этой комнате — странное. Перед ним преклоняют колени, и воспоминания тянутся из самых темных и позабытых мест. Когда-то маленькому Кэйе нравилось чувствовать себя важным и таким особенным. Сейчас же это скорее задевало запертое царское самолюбие. Чайльд умел делать больно даже спустя столько лет. Всегда умел. Даже когда Альберих собственноручно вычеркнул его из жизни.

Все разумное, что еще осталось в голове, сигналит — не стоит. Только не после того, что ты сделал. И наговорил. Но Кэйя бесстрашный, либо все еще самоуверенный, или попросту глупый. Или уверенный в другом, что тоже можно отнести к последнему. Поэтому посылает в ответ снисходительную улыбку и укладывает руку на чужой макушке. Волосы жесткие, колют ладонь неприятно. Но многие будничные вещи в жизни казались ему в разы отвратнее. Кэйя смотрит в глаза, как когда-то Джинн смотрела в его, в попытках найти что-то для себя понятное.

— И то верно, хотели, — в знак подтверждения кивок, и Кэйя как-то неопределенно ведет плечом, словно за спиной воспоминания столпились, пока пальцы соскальзывают на висок, очерчивают скулу и стискивают подбородок, а после секундного промедления дергают вверх, — Но я никогда не требовал преклонения от тебя. Теперь же и вовсе не за чем. Оставь.

Себя? Меня? Прошлое? Столько вариантов, Кэйа даже не знает, какой стоит выбрать. Поэтому в противовес своих слов и лишившись последней капли рассудка, оставляет в покое изучение чужого лица и вкладывает ладонь в протянутую руку.